тигр-20
Жан-Леон Жером – Тигр и стражник
46х38, Частное собрание
*************
ТИГР
И тигра вымани из грота,\Своим супругом называй\И на спине его въезжий\Через Фиванские ворота. \Терзай его в пылу любви,\А если он кусаться будет,\Свали его ударом груди\И тяжкой лапой раздави. Оскар Уайльд. Перевод Николая Гумилёва СФИНКС
Но тигр, наготове к прыжку, медлительный,\Сменив на довольное мурлыканье вой,\От девушки запах кровей томительный\Почуяв, заластился о колени головой. Михаил Зенкевич 1913 ТИГР В ЦИРКЕ
Александр ИЛИЧЕВСКИЙ Из книги “Ослиная челюсть”
Стихотворения в прозе Опубликовано в журнале Урал, номер 10, 2008
Камень
Еврейка — мать, папаша — пьянь, антисемит и слесарь. Еще сестренка.
Семья жила в Солотче, под Рязанью. В Чечню его забрили по весне — мать сбереженья все тогда снесла врачу — наркологу и гаду, чтобы он мужа ей поправил навсегда — и потому на взятку не хватило.
И он пошел. В саперы записали. Понятно, не хотел, боялся. Слово “сапер” к тому же вызывало бред: ползет он тихой сапой по лугу — высокая трава — ковыль и васильки качают волны над сознаньем; душно; пчела поет, кузнечики гремят и брызгают щекоткой рикошета — и вот, как тигр добычу, видит деву: роскошная прозрачной наготой, в примятых травах истекает негой — в объятьях солнца, полдня. Клевер она вплетает в волосы себе и раскрывается просторней для лучей, — пронзая, превращающих ее в полуденницу. Он — уже без сил — себя бросает в наготу, однако светило бьет его наотмашь в темя, и жуткое паденье в сапу, в морок; его протяжно тянет через строй, где дембеля с заботою хозяек, взбивающих на завтрак гоголь-моголь, его лупцуют бляхами в оттяжку…
“Чур-чур”, — он бормотал при этом и встряхивался, чтобы навести сознание на резкость и увидеть — реальность: улицу, прохожих, двор… Да и вообще — вплоть до седьмого мечтал он в летное, в Тамбов, податься (однако зрение внезапно подкачало), а уж никак не о саперном деле.
Два месяца сап. курсов под Дербентом. Учебный бред плакатов, разбашлявших, как на лубках, простейшие примеры “ловушек-на-себя”. Плюс — практика: сплошная бeстолка — взрывалось все, за что бы он ни брался: “рожки”, “сушки”, “растяжки”, “попрыгунчики”, “лягушки”, “фугасы-с-кремом”, “завозухи”, “стечки”…
Прогресс был только в том, что научился — когда инструктор “ебс” среди разбора уныло возвещал и в списке череп очередной с любовью малевал, — уже не дергался, а только дул на взмокшие от напряженья пальцы.
Его так и прозвали в группе: “Смертник”.
В сап. школе все же было развлеченье: раздолье самовола. Он впервые тогда увидел море. На него оно произвело — не впечатление, а потрясенье — сродни тому, как божество громадное, пахуче дыша опасной близостью, внушает надсмертный трепет избранному им.
Сначала он, покинув часть, учуял какой-то терпкий и тревожный запах. И запах этот вел его, волнуя, вниз, переулками, сплетенными в клубок. Минуя сгустки каменных компaсов, сквозь катакомбы теплого заката — вниз, вниз…
Вдруг шоры стен раскрылись залпом. Огромная пахучая зверюга у ног его лежала. Словно время — сверх-будущее: то, чем вечность-матка потомков венценосных кормит впрок… И тут ему почудилось, что море — как если бы при взгляде на слепца в чертах его мелькнуло ваше, пусть передразнивая, отраженье, — что море сложно смотрит на него — как будто бы в провал, в который, глянув лишь раз, ты вечно смотришь, словно в букву клейма на собственной сетчатке. Словно — в парение медлительное смерти, в медлительное вознесенье жизни.
Когда увидел пенные барашки, подумал: ледоход. Как по Оке шествует грузный лед. Льдины, как отмершие облака, ноздреватые, грязно-белые, натруженные качкой лета. Придонный стеклянистый лед всплывает, охнув, как подлодка с ходу, идет в обратку, гнет кусты, звенит бубенчиками, мешаясь с птичьим гамом…
И так как думать презирал, почуял: суть моря в принципе горизонта, в тайне дальней прозрачности — что за ней; в тайне поверхности — немыслимая, непрямая сумма податливости проникновению и недоступности глубин, “пространства-за”. И еще: море — будущее без капли прошлого.
Жизнь как движенье заканчивается, как правило, на берегу.
Море, море. Равный воздух. Горизонт проколов, парус дал течь рассветом.
В степной Чечне пыль замешивает своих и чужих, множит потемки грядущего, страх. Восемьсот граммов пыли на бушлат. Пыль напитывает тело, и оно, разбухшее, становится чутким, как ослепший глаз. Внутреннее — становится серым, неясным, неотличимым от зренья. Пыль стирает кожу противостояния, уничтожает врага, делая его внутренним. Война ворочается против себя. Пыль тучнеет — разъедая, перемалывая, превращая в себя — ландшафт, войска…
Все время хочется стрелять в облака пыли и материться. От страха — вроде молитвы.
В Чечне он сразу понял, что он шваль, что — большинство. Сгорая от стыда и страха, он шел со взводным по дорогам — фугасы, мины шаря — как трюфеля свинья. Когда вдруг пикало — “пи-пиии” — он матерился: неумело — но бранью страх он заклинал и, обливаясь потом, разгребал — как археолог хрупкий прах хазара.
Однако скоро это кончилось. Однажды он видел, как команда БТРа в кустах у блокпоста козу сношала. После солярой куст кизила подпалили и ржали, глядя, как животное плясало на привязи вокруг огня.
И он смотрел, не в силах оторваться. Как и козы хозяйка: старушка русская — то плакала, то вдруг крестилась, причитая: “Машка, Машка, беги, сестреночка, беги”.
И он сбежал. Туда — где был вчера с сержантом, вверх по дороге к Курчалою, где полдня на поле вешки проставляли, чтоб завтра зону минометом прочесать. Но ни черта не получилось — только сломило ногу, будто спичку (грохот боли), поддых вломило жаром, дальше — темень густого, как блаженство, забытья.
Едва за членовредительство его не посадили. Спасибо взводному: сказал, что сам послал.
Когда зажила кожа, комиссовали. Вернувшись, рубанул: “Мы едем”. Папаша забыковал подписывать развод и разрешение на выезд, и тогда он врезал: и костылем, и сковородкой, чуть не угробил, спасибо — мать отца уберегла.
И вот приехали. На пенсию его в чудесном месте поселились — в Несс-Ционе, в Сиона Чуде. Полчаса до моря. Городок — косые плоскости известки, черепицы — как парусник на шторме хoлмов, в пене олеандров. Кругом пардeсы — апельсиновые рощи: развешанные молнии шаров, плантации восходов и закатов. С холма окраинного — распашной ландшафт, раскатистый, как пение победное Навина: чуть сизая, мечтательная дымка — волнистые, желанные объятия Земли, припасть к которой — как взойти к возлюбленной: в свободу впиться насмерть.
Уже полгода каждый день приходит к морю — как к молитве. (Ведь молитва на известном языке не понятна не-человеку — Богу.)
На костылях приходит к морю, как о воздух переломанный кузнечик. В рубахе белоснежной, с сумкой, где два яблока, “Над пропастью во ржи” и трудные пособья по ивриту.
После ульпана каждый день. Он платит гроши за проход по пляжу и ковыляет к своему местечку под утесом: вверху торчат прожектора и вышки с колючим огражденьем морпехбазы. От берега в ста метрах — глыба: туша затопленного танкера; граффити — размашисто по крупу — Moby-Dick.
Приходит к морю. На песке: почти полет — тире, две точки. И в воздухе — почти что танец: мах маятника, фавн, Нижинский мертв.
Фавн знает по минутам расписанье заката. Знанье это есть отчет — в размеренности жеста сотворенья — ежемгновенного усилья мысли Бога, которая удерживает мир.
Он не купается, он ждет, усевшись на им примеченный, размером с том великой книги, камень. Море — пляшет или шевелится, дрожит мурашкой ряби. Камень — кусок известняка, с вкрапленной галактикой моллюска. Теплый.
И вот настало праздничное время — Пурим по всей Земле пустился в пляс. Но одиночество еще пока всесильно, и вместе с ним хромает к морю — прислушиваться к празднику внутри.
Шторм постепенно идет на убыль. Катер торпедный все меньше похож на щепку. Если порыться в кармане, найдется рубль: гриф двухголовый, зрачок расклевавший в решку.
Время праздника для Земли и жизни карнавал баламутит для света смеха. Звон и песня, и радость в обнимку пляшут.
Шторм. Ни ветерка в мертвой зыби. Гвоздь солнца, закат гвоздящий в прорве горизонта.
Глухое радио над “спасалкой” сообщает о терракте в кафе на улице Бен Шломо в Яффо. В нем школьники справляли Пурим: водили хоровод — с дебилом Амалеком, Мордехаем, с красавицей и умницей Эстер, — ребята веселились, плясали, пели, стряпали капустник — и тут врывается в их круг араб, одетый одноглазым Флинтом, с ятаганом наперевес, в платочке — и танцует, и пляшет, машет саблей и орет какой-то безобидный выкрик, но зрачки как раз и выдали — их блеск похлеще ятагана.
Охранник как смекнул, то тут же его взял на прицел, но дети, дети пирата взяли в круг и закружили. Все длилось несколько мгновений, длиною каждое в две жизни. Ревмя ревя, охранник толстый Арик раскидывал толпу, сбивая навзничь детей, и музыка гремела, и ужас был немым.
Двенадцать раненых, пять насмерть. Всю обойму уже безумный Арик разрядил, хотя рука, начавшая стрелять, упала на пол — пришлось поднять и выпутать курок из пальцев.
И вот еще: “пират” был в самом деле одноногим — на колодке была приклеена листовка: зелеными чернилами алгебраический орнамент бреда: кому-то сообщала, что такой-то — “Аллах акбар, джихад, я мщу, я мщу”.
Нет, у него предчувствий не было. Хотя и знал, что у сестры сегодня сабантуй. Он не спеша оделся, вытряхнул песок из одного сандалия, прищепкой схватил штанину (воздушный велотрек) и двинул к остановке — ехать в Яффо.
Слепой закат лизнул ему плечо. Он обернулся. Макушка канула за горизонт — мениск, дрожа, перегорел, и тут же вал — огромный, как буйвол белый, возносящий деву-небо — обрушился на буну и догнал его. Он и не думал утереться.
В армии впервые в жизни он увидел море. Огромное, как приключенье, море. Уйдя по берегу за город, видел, как пастухи овец купали в море: охапкой их в прибой вносили и отпускали. Шерсти поплавки катались в волнах. Кротко выбирались — чуть просветлев, как облака с восходом.
С тех пор по городу гулял он смело. Любил забраться в самый верхний ярус, откуда от базара шла стена — руины укреплений Сасанидов, тянувшихся от моря до предгорий, — чтоб в самом узком месте схорониться от урагана волжского хазар: широкие безбровые их лица, с по-женски длинным волосом — как прапор, накатывались с Севера не для того, чтоб воевать богатых, но чтобы богатство уничтожить (хаос работает, как Бог — на сохраненье). Прогулка его шла по каменным уступам обрушенной границы. Спустившись в море, оглянулся в гору: стена змеей стекала, и качался амфитеатр города, срываясь со шварта, как бугай мирской — за телкой.
Сестренку схоронили в полдень. На закате он вышел из дому, оставив мать с соседкой. На пляже долго не засиживался. Перед уходом взял на колени камень. Внимательно всмотрелся, вынул ключ и что-то процарапал. Сдунул крошки. Затем из сумки вытряхнул все книжки.
Камень уложил — бережно, как ребенка.
С макушки снял кипу — распорядитель всучил на кладбище — сказал: так надо, — на книги бросил, а заколку к брючине второй приладил у прищепки.
Потом — на дознании — пляжный сторож добавит:
— Еще заметил я, что, уходя, он криво как-то улыбнулся — не мне, скорей — себе, он был задумчив: сморщив щеку — недобро, странно, но, может быть, мне показалось.
Да, сестренка на опознании улыбалась: шрам, отмытый с виска через щеку.
А потом в новостях сообщили: прошел мимо Мечети Камня на Гору и там совершил сожженье — облился из бутылки и зажал под локоть к костылю, как книгу, камень; закурил, вдруг вспыхнул и, пылая, двинулся к посту: арабы ему не думали мешать — смотрели… герой вот так — обычно — протестует.
Проковылял лишь четверть склона. Встал на колени, догорая, и к камню приложил лицо.
Потом пришли наши и скрыть не дали — на камне надпись: “Закладной. Для Храма”.
Простое чувство
В позапрошлое землетрясение, когда город раскололся наискосок (лучше б небо раскрошилось, конечно), занялся пожар от упавшей в панике свечки, молнии, провода, взгляда.
Он двигался со стороны залива. Спустя сутки решили, чтобы не сгорел весь город, раскопать Van Ness и пустить подставного петуха навстречу.
Так поступают в прерии, и так спасли половину города.
Теперь на этой широкой от беды улице с одной ее стороны новые дома вглядываются, не узнавая, в лица оставшихся в живых. На ней, именно на ней, затерявшись в череде отелей, пассажей, универмагов, ресторанов, шатров бистро, разбитых на скатах панели — паперти городского ландшафта, — панели, расцвеченной кляксами скрупулезных в устном подсчете нищих (которые иногда — особенно покуда к ним тянут, ссыпая, щепоть — богаче подателя), именно на этой улице, похожей на высохшую реку моего детства (она и была шириною с русло Москвы-реки у Тучково), — находилась та проклятая пиццерия. В ней я работал одно лето на кухне. Моим напарником был Джорсон. Он мыл посуду, я резал овощи, месил тесто. Джорсон был болен болезнью Дауна. Иногда он ронял пластмассовые тарелки кому-нибудь под ноги. Лучше б они бились!
Однажды я подумал, что я ничем не лучше Джорсона. Простое чувство. Но от этого мне стало легче.
Василий Каменский (1884-1961)
Стихотворения и поэмы БП, 1966
Девушки босиком*
Алисе Коонен
Девушки босиком –
Это стихи мои,
Стаи стихийные.
На плечах с золотыми кувшинами
Это черкешенки
В долине Дарьяльской
На камнях у Терека.
Девушки босиком –
Деревенские за водой с расписными
Ведрами – коромыслами
На берегу Волги
(А мимо идет пароход).
Девушки босиком –
На сборе риса загарные,
Напевно-изгибные индианки
С глазами тигриц,
С движеньями первоцветных растений
Девушки босиком –
Стихи мои перезвучальные
От сердца к сердцу.
Девушки босиком –
Грустинницы солнцевстальные,
Проснувшиеся утром
Для любви и
Трепетных прикосновений.
Девушки босиком –
О, поэтические возможности –
Как северное сияние –
Венчающие
Ночи моего одиночества.
Все девушки босиком –
Все на свете –
Все возлюбленные невесты мои.
<1916>
Николай МЕРЕЖНИКОВ
Опубликовано в журнале Урал, номер 8, 2008
Пора вычеркивать меня
Из всяких списков.
Тигр уссурийский мне родня,
Тигр уссурийский.
И что там будет впереди?
Силки да петли?..
Ты только, Муза, погоди…
Пожди… помедли…
***
ИВАН ДМИТРИЕВ
Преступления
Тигр, ужас всех зверей, подняв кровавы взоры,
Морфея умолял, чтоб сон к нему послал.
?Для извергов, тебе подобных, — бог сказал, —
Готовлю я не мак, но совести укоры?,
1826
Иван Крылов (1769-1844) Полное собрание сочинений в трех томах. Том 3. Басни, стихотворения, письма
Мор зверей
Лютейший бич небес, природы ужас — мор
Свирепствует в лесах. Уныли звери;
В ад распахнулись настежь двери:
Смерть рыщет по полям, по рвам, по высям гор:
Везде разметаны ее свирепства жертвы:
Неумолимая, как сено косит их,
А те, которые в живых,
Смерть видя на носу, чуть бродят полумертвы:
Перевернул совсем их страх,
Те ж звери, да не те в великих столь бедах:
Не давит волк овец и смирен, как монах;
Мир курам дав, лиса постится в подземелье:
Им и еда на ум нейдет.
С голубкой голубь врознь живет,
Любви в помине больше нет:
А без любви какое уж веселье?
В сем горе на совет зверей сзывает Лев.
Тащатся шаг-за-шаг, чуть держатся в них души.
Сбрелись и в тишине, царя вокруг обсев,
Уставили глаза и приложили уши.
?О, други!? начал Лев: ?по множеству грехов
Подпали мы под сильный гнев богов,
Так тот из нас, кто всех виновен боле,
Пускай по доброй воле
Отдаст себя на жертву им!
Быть может, что богам мы этим угодим,
И теплое усердье нашей веры
Смягчит жестокость гнева их.
Кому не ведомо из вас, друзей моих,
Что добровольных жертв таких
Бывали многие в истории примеры?
Итак, смиря свой дух,
Пусть исповедует здесь всякий вслух,
В чем погрешил когда он вольно иль невольно.
Покаемся, мои друзья!
Ох, признаюсь — хоть это мне и больно —
Не прав и я!
Овечек бедненьких — за что? — совсем безвинно
Дирал бесчинно;
А иногда — кто без греха?
Случалось, драл и пастуха:
И в жертву предаюсь охотно.
Но лучше б нам сперва всем вместе перечесть
Свои грехи: на ком их боле есть,
Того бы в жертву и принесть,—
И было бы богам то более угодно?.—
?О царь наш, добрый царь! От лишней доброты?,
Лисица говорит: ?в грех это ставишь ты.
Коль робкой совести во всем мы станем слушать,
То прийдет с голоду пропасть нам наконец;
Притом же, наш отец!
Поверь, что это честь большая для овец,
Когда ты их изволишь кушать.
А что до пастухов, мы все здесь бьем челом:
Их чаще так учить — им это поделом.
Бесхвостый этот род лишь глупой спесью дышет,
И нашими себя везде царями пишет?.
Окончила Лиса; за ней, на тот же лад,
Льстецы Льву то же говорят,
И всякий доказать спешит наперехват,
Что даже не в чем Льву просить и отпущенья.
За Львом Медведь, и Тигр, и Волки в свой черед
Во весь народ
Поведали свои смиренно погрешенья;
Но их безбожных самых дел
Никто и шевелить не смел.
И все, кто были тут богаты
Иль когтем, иль зубком, те вышли вон
Со всех сторон
Не только правы, чуть не святы.
В свой ряд смиренный Вол им так мычит: ?И мы
Грешны. Тому леть пять, когда зимой кормы
Нам были худы,
На грех меня лукавый натолкнул:
Ни от кого себе найти не могши ссуды,
Из стога у попа я клок сенца стянул?.
При сих словах поднялся шум и толки;
Кричат Медведи, Тигры. Волки:
?Смотри, злодей какой!
Чужое сено есть! Ну, диво ли, что боги
За беззаконие его к нам столько строги?
Его, бесчинника, с рогатой головой,
Его принесть богам за все его проказы,
Чтоб и тела; нам спасть, и нравы от заразы!
Так, по его грехам, у нас и мор такой!?
Приговорили —
И на костер Вола взвалили.
И в людях так же говорят:
Кто посмирней, так тот и виноват.
ИВАН ЕЛАГИН (1918-1987) Собрание сочинений в двух томах Т.1 1998
Мне хочется поговорить о ветке,
Которую я полюбил навеки.
Мне хочется поговорить о ветке,
О ветхости, о ветоши, о ветре.
Мне хочется поговорить о ветке,
О как в окно ее удары вески!
Поговорить о синеве заветной,
Поговорить о синеве за веткой!
О ветке, что зеленым оборванцем
В мое окно так любит забираться,
О ветке, что советуется с ветром
О самом тайном и о самом светлом.
И осенью я очарован веткой,
Ее листвой с тигровою расцветкой,
Как будто под окно привел ноябрь
Костры, и тигров, и цыганский табор!
Но скоро вся листва уходит в отпуск,
Оставив только ветку, только подпись.
Я говорить хочу о ветке зимней,
О ветке, снеге, их любви взаимной,
О их любви взаимной, несусветной,
О как интимно снег слепился с веткой!
Я знаю их веселые повадки:
Обледенев, позвякивать на Святки.
Когда-нибудь любви своей экзамен
Они сдадут весенними слезами.
Франческо ПЕТРАРКА (1304-1374) ЛИРИКА 1374 Перевод Н. Томашевский
КНИГА ПЕСЕН
Перевод с итальянского
СОНЕТЫ НА ЖИЗНЬ МАДОННЫ ЛАУРЫ
CLII
О смирный зверь с тигриною повадкой,
О ангел в человеческой личине,
Страшась, надеясь, в радости, в кручине
Я скручен так, что и живу украдкой!
Отпустишь ли, удавишь мертвой хваткой,
Пожить ли дашь в когтях своей дичине,
Всё к одному – обречены кончине,
Кого Любовь поит отравой сладкой.
И не под силу обомлевшей силе,
Страдая, выстрадать двоякость эту
Остуду льда и пламена в горниле.
И хочет сжить она себя со свету,
Как та, которой и следы простыли;
Но нету сил. И смерти тоже нету.
Мария Петровых (1908–1979) ПРЕДНАЗНАЧЕНЬЕ. СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ 1983
?Жил тигренок, числясь в нетях?
Жил тигренок, числясь в нетях,
Это хитрому с руки,
Чтоб забыли: в лапках этих
Подрастают коготки.
Если будут люди трогать,
Мучить или целовать —
Покажи точеный коготь,
Раз и навсегда отвадь.
Пусть летит тебе вдогонку
Восхищенье и хула.
Выходить пора тигренку
На серьезные дела.
8 апр. 1943
ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЕВИК (1907-1982) Избранные переводы в двух томах 1977 т.1
Из итальянской поэзии
Из французской поэзии
Жоашендю Белле
1522-1560
.
* * *
Кто может, мой Байель, под небом неродным
И жить и странствовать ловцом удачи мнимой
И в призрачной борьбе с судьбой неодолимой
Брести из двери в дверь по чуждым мостовым.
Кто может позабыть все то, что звал своим,
Любовь к семье своей, любовь к своей любимой,
К земле, от прошлых дней вовек неотделимой,
И даже не мечтать о возвращенье к ним –
Тот камнем порожден, провел с волками детство,
Тот принял от зверей жестокий дух в наследство,
Тигрицы молоко сосал он детским ртом!
Да нет, и дикий зверь бежит с охоты в нору,
А уж домашние, так те в любую пору,
Где б ни были они, спешат к себе, в свой дом.
Владимир Высоцкий
?Я думал — это все, без сожаленья…?
Я думал — это все, без сожаленья,
Уйду — невеждой!
Мою богиню — сон мой и спасенье —
Я жду с надеждой!
Я думал — эти траурные руки
Уйдут в забвенье, —
Предполагал, что эти все докуки —
Без вдохновенья.
Я думал — эти слезы мало стоят
Сейчас, в запарке…
Но понял я — тигрица это стонет, —
Как в зоопарке!
<1960-е>
Ю.ЮРУКИН
Если где-то на прогулке,
В парке или в переулке,
Встретишь ты случайно тигра,
Не затевай с ним игры.
И не надо его тискать,
Это же тебе не киска.
Тигр конечно симпатичный,
Но уж очень, очень хищный.
Василий Каменский (1884-1961)
Стихотворения и поэмы БП, 1966
Иван Болотников*\Псовая быль
Под ветер воем;;
Рычал Иван. –
Терпеть нельзя:;;
Рабам осталось
Жить разбоем,;;
Раз так живут
Купцы, князья.;;
В Москве, в Руси,
В орде татарской,;;
В стране турецкой
Да и тут,;;
Как на конюшне
На боярской,;;
Один под кнут –
Капут,;;
Одна арба,
Гляди: зверина-стражник;;
Бьет раба.
Раб – турок.;;
Нет, стой, не дам!
Раб – не окурок.;;
А нам не страшно,;;;;
Нас тут – груда!
Эй, хабарда!;;[78] –
Пашка хрипел:;;;;
– Терпи, терпи покуда!–
Иван орал: – Пора! Пора! –;;
Волк выл:
– Терпи пока!;;
Не съешь быка;;;;
Без топора.;;;;;;
– Пора!
– Нет, не пора!;;
Рабов зря
В раж не кинь.;;
– Эй, хабарда!–;;;;
Вбежали стаей
Стражники;;
С бичами да копьем.
Дерут, орут:;;
– Убьем! Убем! –;;;;
Начальник крикнул:
– Эй, Джиованни, горе!;;
Помни о смерти –
Memento mori!;;[79]
Греби!
Финита!;;[80] –
Снова тишь.;;;;
Слышь –
Бьет за волной волна.;;
Горе нищим.;;;;
Тишь. Лишь
В облаках луна;;
Вытаскивает
Нож из голенища.;;
Купцы в покое –
Спят в шатрах,;;
Где тень,
Как тигр, легла.;;
Гуляет ветер,
Будто страх.;;
Кругом морская мгла.
Венеция
В зеркальных мастерских
Зеркальный блеск;;
Тускнее дум
Рабов – пора б;;
Туда,
Где волн морских;;
Шумящий плеск,
Туда зовет;;
Восставший раб.;;;;
К галерникам – туда б.
Там слышен бунт.;;
Венеция в тревоге.
Иль это мнится?;;
Шум морей?
Молчит свинцовый;;
Свод-горбун.;;;;
Охрана – на пороге.
И мастерские,;;
Как темница: –;;;;
В решетках окна,
Пыль веков,;;
Молчанье,;;;;
Гулкий звон оков.;;;;;;
В жаре, раздеты
Догола;,;;
Рабы шлифуют зеркала;;;;
Рабы муранского стекла.
Жара.;;
В горячий вечер;;;;
В горле зной
Стоит;;
Тупым куском:;;;;
Африканский ветер
Гонит в окна;;
Зной с песком.;;;;
Жара.
В венецианских зеркалах;;
Мельканье рабских рук, –
Вся жуть
В бесчисленных телах;;
Отражена вокруг;;;;
На всю Венецию
Палаццо;;[81], островов
(их более чем сто),;;;;
Сплошных каналов,
Двух сотен площадей,;;
Четыреста мостов.;;;;
На всю республику
Святого Марка;;
Папской веры,;;;;
Где ныне стало
Слишком жарко:;;
Торговые галеры;;;;
Объяты
Рабским бунтом;;
На море и в порту.;;;;
Венеция живет
И спит будто;;
С ножом во рту.;;;;
Мятежный дух,
Как африканский ветер,;;
По узким улицам домов;;;;
Снует десятый
Знойный вечер;;
И будоражит гладь умов.;;;;
Снует
По мастерским изделий;;
Мозаики, муранского стекла,;;;;
Слоновой кости,
Мрамора,;;
Шелков,;;;;
Свирелей,;;;;;;
Железа, кож, свинца.
Рычит,;;
Где кровь текла;;;;
Рабов,
Как слезы;;
Смертного конца.;;;;
Мчит
По каналам;;
К гондольерам,;;;;
Стучит
По тюрьмам,;;
По мостам,;;;;
Бежит
По трепетным;;
Галерам,;;;;
По всем
Обиженным;;
Местам,;;;;
Где только раб,
Бедняк;;
Иль нищий;;;;
Отрады
В бунте;;
Жадно ищет.;;;;
И всюду
В пестроте названий;;
Зачинщиков,
Кто дерзок и умен,;;
Несется
Имя;;
?Джиованни?;;;;
Среди
Волнующих;;
Имен.;;;;
И.БУТРИМОВ
Нам восточный календарь
Предлагает всяку тварь:
То дракона, то быка,
То козла, то петуха,
То мартышку, то свинью,
А теперь ещё змею.
Лошадь, заяц, мышь, собака,
Полосатый тигр бродяга,
Всё равно нам всех родней
Русский наш Горыныч Змей.
МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ
Тигр в цирке
Я помню, как девушка и тигр шаги
На арене сближали и, зарницы безмолвнее,
В глаза, где от золота не видно ни зги,
Кралась от прожектора белая молния.
И казалось — неволя невластна далее
Вытравлять в мозгу у зверя след
О том, что у рек священных Бенгалии
Он один до убоины лакомый людоед.
И мерещилось — хрустящие в алом челюсти,
Сладострастно мусоля, тянут в пасть
Нежногибкое тело, что в сладостном шелесте
От себя до времени утаивала страсть.
И щелкнул хлыст, и у ближних мест
От тугого молчанья, звеня, откололася
Серебристая струйка детского голоса —
?Папа, папа, он ее съест-?
Но тигр, наготове к прыжку, медлительный,
Сменив на довольное мурлыканье вой,
От девушки запах кровей томительный
Почуяв, заластился о колени головой.
И усами игольчатыми по шелку щупая
Раздушенную юбку, в такт с хлыстом,
В золоченый обруч прыгнул, как глупая
Дрессированная собачонка с обрубленным хвостом…
Синих глаз и мраморных колен
Колодник голодный, и ты отстукивай
С королевским тигром когтями свой плен
За решеткой, где прутья — как ствол бамбуковый!
1913-1916
Русская поэзия Китая: Антология 2001
ВЛАДИМИР ПОМЕРАНЦЕВ
ТАЙГА
Скала, поднявшаяся над простором
Тайги зеленой, сумрачных долин,
Коней небесных голубых равнин
За гривы облаков в движеньи скором —
Не удержать влюбленным в солнце взором.
Лишь кедр — угрюмый старый исполин,
Откинув пряди вековых седин,
Любуется их сумасшедшим хором.
И нежатся на скалах теплых тигры,
В свои таежные играя игры,
Изюбри настороженные бродят,
Девичьими глазами смотрят козы.
Но иногда здесь пули цель находят,
И кровь в траве цветет роскошной розой.
Редьярд Киплинг (1865-1936) Избранные стихи из всех книг (Изд.2011)
Казарменные баллады.
Часть II (1896)
Стихи к рассказам о Маугли
из ?Книги Джунглей? в переводах В. Бетаки[125]
Редьярд Киплинг (1865-1936) Избранные стихи из всех книг (Изд.2011)
Казарменные баллады.
Часть II (1896)
Законы Джунглей[126]
Вот вам законы Джунглей, вечные как небосвод.
Волк, соблюдающий их, — блажен, нарушивший их — умрет!
Закон, как лиана вокруг ствола, обвился вокруг всего:
Сила стаи — в любом из волков, и в стае — сила его!
Купайся каждое утро, вдоволь пей, но без жадности пей.
Помни: для сна существуют дни, для охоты — прохлада ночей.
За тигром шакал доедает, но позор твоим волчьим усам,
Если ты, одногодок, не смеешь выходить на охоту сам!
Будь в мире с владыками Джунглей, с Багирой, Шер-Ханом, Балу,
Не тревожь Молчаливого Хати и Вепря в его углу.
Если стая навстречу стае идет по тропе лесной,
Рычать подожди: пусть лучше вожди столкуются меж собой.
Сражаясь с волком из Стаи, бейся наедине,
Чтоб Стая не поредела в междоусобной войне.
Право волчонка-подростка у любого кусок попросить:
Каждый, убивший добычу, должен его накормить!
Логово Волка — крепость[127] от веку и навсегда:
Ни Вожак, ни члены Совета не смеют войти туда!
Логово Волка — крепость, но если оно на виду,
Совет может требовать: переселись, чтоб на всех не навлечь беду!
Если охотишься вечером — молча добычу бей:
Братьям ночную охоту срывать воем хвастливым не смей!
Для себя, для волчат, для самки бей добычу, но проклят тот,
Кто убьет для забавы, и паче — кто человека убьет!
Если ограбишь слабого — все до конца не съедай:
Жадности стая не любит: рожки да ножки отдай!
Добыча Стаи — для Стаи: ешь ее там, где лежит,
А кто хоть клочок унесет с собой — немедля будет убит!
Добыча Волка — для Волка: ему и мясо, и честь.
Без разрешения Волка другие не смеют есть!
Право семьи — за Волчицей: любой из ее сыновей
От каждой добычи долю для младших приносит ей.
Право Пещеры — за Волком: отделившись от Стаи в свой час,
Он только Совету подсуден, а братья ему не указ!
За возраст, за мудрость, за силу, за четыре крепких клыка
Во всем, что Закон не предвидел, закон — приказ Вожака!
Вот вам законы Джунглей. Все их — не счесть никому
Но сердце Закона,
и лапа Закона,
и зубы Закона —
В одном: повинуйся ему!
ВАДИМ ШЕФНЕР (1915-2002) Собр. соч. в 4 томах, т.1 1991
1973
Трактат о запахах
3. ?Осторожный и зоркий слепец...?
* * *
Осторожный и зоркий слепец,
Он охотился в мире огромном,
Где доверившийся — не жилец,
Где коварны цвета и объемы.
Он в природе не сразу постиг
Подстановки ее и обманы —
Так хитро камуфлирован тигр,
А змея притворилась лианой.
Как поверить в земную красу —
Всюду когти, трясины, обрывы...
Лгали краски и звуки в лесу,
Только запахи были правдивы.
Запах трав и лесного гнилья,
Запах зверя, и тлена, и пота,
Застоявшийся запах жилья,
Запах мяса — удачной охоты —
Не обманывали никогда...
А в ночи без огня и кресала,
Где незримая рыщет беда,
Лишь одно обонянье спасало.
Это с тех незапамятных лет,
Где грозили нам хляби и звери,
Где обманывал разум и цвет,
Безотчетно мы запахам верим.
И хоть мы поумнели с тех пор,
Но порою и слуху, и зренью
Обоняние — древний суфлер —
Всё подскажет одним дуновеньем.
46х38, Частное собрание
*************
ТИГР
И тигра вымани из грота,\Своим супругом называй\И на спине его въезжий\Через Фиванские ворота. \Терзай его в пылу любви,\А если он кусаться будет,\Свали его ударом груди\И тяжкой лапой раздави. Оскар Уайльд. Перевод Николая Гумилёва СФИНКС
Но тигр, наготове к прыжку, медлительный,\Сменив на довольное мурлыканье вой,\От девушки запах кровей томительный\Почуяв, заластился о колени головой. Михаил Зенкевич 1913 ТИГР В ЦИРКЕ
Александр ИЛИЧЕВСКИЙ Из книги “Ослиная челюсть”
Стихотворения в прозе Опубликовано в журнале Урал, номер 10, 2008
Камень
Еврейка — мать, папаша — пьянь, антисемит и слесарь. Еще сестренка.
Семья жила в Солотче, под Рязанью. В Чечню его забрили по весне — мать сбереженья все тогда снесла врачу — наркологу и гаду, чтобы он мужа ей поправил навсегда — и потому на взятку не хватило.
И он пошел. В саперы записали. Понятно, не хотел, боялся. Слово “сапер” к тому же вызывало бред: ползет он тихой сапой по лугу — высокая трава — ковыль и васильки качают волны над сознаньем; душно; пчела поет, кузнечики гремят и брызгают щекоткой рикошета — и вот, как тигр добычу, видит деву: роскошная прозрачной наготой, в примятых травах истекает негой — в объятьях солнца, полдня. Клевер она вплетает в волосы себе и раскрывается просторней для лучей, — пронзая, превращающих ее в полуденницу. Он — уже без сил — себя бросает в наготу, однако светило бьет его наотмашь в темя, и жуткое паденье в сапу, в морок; его протяжно тянет через строй, где дембеля с заботою хозяек, взбивающих на завтрак гоголь-моголь, его лупцуют бляхами в оттяжку…
“Чур-чур”, — он бормотал при этом и встряхивался, чтобы навести сознание на резкость и увидеть — реальность: улицу, прохожих, двор… Да и вообще — вплоть до седьмого мечтал он в летное, в Тамбов, податься (однако зрение внезапно подкачало), а уж никак не о саперном деле.
Два месяца сап. курсов под Дербентом. Учебный бред плакатов, разбашлявших, как на лубках, простейшие примеры “ловушек-на-себя”. Плюс — практика: сплошная бeстолка — взрывалось все, за что бы он ни брался: “рожки”, “сушки”, “растяжки”, “попрыгунчики”, “лягушки”, “фугасы-с-кремом”, “завозухи”, “стечки”…
Прогресс был только в том, что научился — когда инструктор “ебс” среди разбора уныло возвещал и в списке череп очередной с любовью малевал, — уже не дергался, а только дул на взмокшие от напряженья пальцы.
Его так и прозвали в группе: “Смертник”.
В сап. школе все же было развлеченье: раздолье самовола. Он впервые тогда увидел море. На него оно произвело — не впечатление, а потрясенье — сродни тому, как божество громадное, пахуче дыша опасной близостью, внушает надсмертный трепет избранному им.
Сначала он, покинув часть, учуял какой-то терпкий и тревожный запах. И запах этот вел его, волнуя, вниз, переулками, сплетенными в клубок. Минуя сгустки каменных компaсов, сквозь катакомбы теплого заката — вниз, вниз…
Вдруг шоры стен раскрылись залпом. Огромная пахучая зверюга у ног его лежала. Словно время — сверх-будущее: то, чем вечность-матка потомков венценосных кормит впрок… И тут ему почудилось, что море — как если бы при взгляде на слепца в чертах его мелькнуло ваше, пусть передразнивая, отраженье, — что море сложно смотрит на него — как будто бы в провал, в который, глянув лишь раз, ты вечно смотришь, словно в букву клейма на собственной сетчатке. Словно — в парение медлительное смерти, в медлительное вознесенье жизни.
Когда увидел пенные барашки, подумал: ледоход. Как по Оке шествует грузный лед. Льдины, как отмершие облака, ноздреватые, грязно-белые, натруженные качкой лета. Придонный стеклянистый лед всплывает, охнув, как подлодка с ходу, идет в обратку, гнет кусты, звенит бубенчиками, мешаясь с птичьим гамом…
И так как думать презирал, почуял: суть моря в принципе горизонта, в тайне дальней прозрачности — что за ней; в тайне поверхности — немыслимая, непрямая сумма податливости проникновению и недоступности глубин, “пространства-за”. И еще: море — будущее без капли прошлого.
Жизнь как движенье заканчивается, как правило, на берегу.
Море, море. Равный воздух. Горизонт проколов, парус дал течь рассветом.
В степной Чечне пыль замешивает своих и чужих, множит потемки грядущего, страх. Восемьсот граммов пыли на бушлат. Пыль напитывает тело, и оно, разбухшее, становится чутким, как ослепший глаз. Внутреннее — становится серым, неясным, неотличимым от зренья. Пыль стирает кожу противостояния, уничтожает врага, делая его внутренним. Война ворочается против себя. Пыль тучнеет — разъедая, перемалывая, превращая в себя — ландшафт, войска…
Все время хочется стрелять в облака пыли и материться. От страха — вроде молитвы.
В Чечне он сразу понял, что он шваль, что — большинство. Сгорая от стыда и страха, он шел со взводным по дорогам — фугасы, мины шаря — как трюфеля свинья. Когда вдруг пикало — “пи-пиии” — он матерился: неумело — но бранью страх он заклинал и, обливаясь потом, разгребал — как археолог хрупкий прах хазара.
Однако скоро это кончилось. Однажды он видел, как команда БТРа в кустах у блокпоста козу сношала. После солярой куст кизила подпалили и ржали, глядя, как животное плясало на привязи вокруг огня.
И он смотрел, не в силах оторваться. Как и козы хозяйка: старушка русская — то плакала, то вдруг крестилась, причитая: “Машка, Машка, беги, сестреночка, беги”.
И он сбежал. Туда — где был вчера с сержантом, вверх по дороге к Курчалою, где полдня на поле вешки проставляли, чтоб завтра зону минометом прочесать. Но ни черта не получилось — только сломило ногу, будто спичку (грохот боли), поддых вломило жаром, дальше — темень густого, как блаженство, забытья.
Едва за членовредительство его не посадили. Спасибо взводному: сказал, что сам послал.
Когда зажила кожа, комиссовали. Вернувшись, рубанул: “Мы едем”. Папаша забыковал подписывать развод и разрешение на выезд, и тогда он врезал: и костылем, и сковородкой, чуть не угробил, спасибо — мать отца уберегла.
И вот приехали. На пенсию его в чудесном месте поселились — в Несс-Ционе, в Сиона Чуде. Полчаса до моря. Городок — косые плоскости известки, черепицы — как парусник на шторме хoлмов, в пене олеандров. Кругом пардeсы — апельсиновые рощи: развешанные молнии шаров, плантации восходов и закатов. С холма окраинного — распашной ландшафт, раскатистый, как пение победное Навина: чуть сизая, мечтательная дымка — волнистые, желанные объятия Земли, припасть к которой — как взойти к возлюбленной: в свободу впиться насмерть.
Уже полгода каждый день приходит к морю — как к молитве. (Ведь молитва на известном языке не понятна не-человеку — Богу.)
На костылях приходит к морю, как о воздух переломанный кузнечик. В рубахе белоснежной, с сумкой, где два яблока, “Над пропастью во ржи” и трудные пособья по ивриту.
После ульпана каждый день. Он платит гроши за проход по пляжу и ковыляет к своему местечку под утесом: вверху торчат прожектора и вышки с колючим огражденьем морпехбазы. От берега в ста метрах — глыба: туша затопленного танкера; граффити — размашисто по крупу — Moby-Dick.
Приходит к морю. На песке: почти полет — тире, две точки. И в воздухе — почти что танец: мах маятника, фавн, Нижинский мертв.
Фавн знает по минутам расписанье заката. Знанье это есть отчет — в размеренности жеста сотворенья — ежемгновенного усилья мысли Бога, которая удерживает мир.
Он не купается, он ждет, усевшись на им примеченный, размером с том великой книги, камень. Море — пляшет или шевелится, дрожит мурашкой ряби. Камень — кусок известняка, с вкрапленной галактикой моллюска. Теплый.
И вот настало праздничное время — Пурим по всей Земле пустился в пляс. Но одиночество еще пока всесильно, и вместе с ним хромает к морю — прислушиваться к празднику внутри.
Шторм постепенно идет на убыль. Катер торпедный все меньше похож на щепку. Если порыться в кармане, найдется рубль: гриф двухголовый, зрачок расклевавший в решку.
Время праздника для Земли и жизни карнавал баламутит для света смеха. Звон и песня, и радость в обнимку пляшут.
Шторм. Ни ветерка в мертвой зыби. Гвоздь солнца, закат гвоздящий в прорве горизонта.
Глухое радио над “спасалкой” сообщает о терракте в кафе на улице Бен Шломо в Яффо. В нем школьники справляли Пурим: водили хоровод — с дебилом Амалеком, Мордехаем, с красавицей и умницей Эстер, — ребята веселились, плясали, пели, стряпали капустник — и тут врывается в их круг араб, одетый одноглазым Флинтом, с ятаганом наперевес, в платочке — и танцует, и пляшет, машет саблей и орет какой-то безобидный выкрик, но зрачки как раз и выдали — их блеск похлеще ятагана.
Охранник как смекнул, то тут же его взял на прицел, но дети, дети пирата взяли в круг и закружили. Все длилось несколько мгновений, длиною каждое в две жизни. Ревмя ревя, охранник толстый Арик раскидывал толпу, сбивая навзничь детей, и музыка гремела, и ужас был немым.
Двенадцать раненых, пять насмерть. Всю обойму уже безумный Арик разрядил, хотя рука, начавшая стрелять, упала на пол — пришлось поднять и выпутать курок из пальцев.
И вот еще: “пират” был в самом деле одноногим — на колодке была приклеена листовка: зелеными чернилами алгебраический орнамент бреда: кому-то сообщала, что такой-то — “Аллах акбар, джихад, я мщу, я мщу”.
Нет, у него предчувствий не было. Хотя и знал, что у сестры сегодня сабантуй. Он не спеша оделся, вытряхнул песок из одного сандалия, прищепкой схватил штанину (воздушный велотрек) и двинул к остановке — ехать в Яффо.
Слепой закат лизнул ему плечо. Он обернулся. Макушка канула за горизонт — мениск, дрожа, перегорел, и тут же вал — огромный, как буйвол белый, возносящий деву-небо — обрушился на буну и догнал его. Он и не думал утереться.
В армии впервые в жизни он увидел море. Огромное, как приключенье, море. Уйдя по берегу за город, видел, как пастухи овец купали в море: охапкой их в прибой вносили и отпускали. Шерсти поплавки катались в волнах. Кротко выбирались — чуть просветлев, как облака с восходом.
С тех пор по городу гулял он смело. Любил забраться в самый верхний ярус, откуда от базара шла стена — руины укреплений Сасанидов, тянувшихся от моря до предгорий, — чтоб в самом узком месте схорониться от урагана волжского хазар: широкие безбровые их лица, с по-женски длинным волосом — как прапор, накатывались с Севера не для того, чтоб воевать богатых, но чтобы богатство уничтожить (хаос работает, как Бог — на сохраненье). Прогулка его шла по каменным уступам обрушенной границы. Спустившись в море, оглянулся в гору: стена змеей стекала, и качался амфитеатр города, срываясь со шварта, как бугай мирской — за телкой.
Сестренку схоронили в полдень. На закате он вышел из дому, оставив мать с соседкой. На пляже долго не засиживался. Перед уходом взял на колени камень. Внимательно всмотрелся, вынул ключ и что-то процарапал. Сдунул крошки. Затем из сумки вытряхнул все книжки.
Камень уложил — бережно, как ребенка.
С макушки снял кипу — распорядитель всучил на кладбище — сказал: так надо, — на книги бросил, а заколку к брючине второй приладил у прищепки.
Потом — на дознании — пляжный сторож добавит:
— Еще заметил я, что, уходя, он криво как-то улыбнулся — не мне, скорей — себе, он был задумчив: сморщив щеку — недобро, странно, но, может быть, мне показалось.
Да, сестренка на опознании улыбалась: шрам, отмытый с виска через щеку.
А потом в новостях сообщили: прошел мимо Мечети Камня на Гору и там совершил сожженье — облился из бутылки и зажал под локоть к костылю, как книгу, камень; закурил, вдруг вспыхнул и, пылая, двинулся к посту: арабы ему не думали мешать — смотрели… герой вот так — обычно — протестует.
Проковылял лишь четверть склона. Встал на колени, догорая, и к камню приложил лицо.
Потом пришли наши и скрыть не дали — на камне надпись: “Закладной. Для Храма”.
Простое чувство
В позапрошлое землетрясение, когда город раскололся наискосок (лучше б небо раскрошилось, конечно), занялся пожар от упавшей в панике свечки, молнии, провода, взгляда.
Он двигался со стороны залива. Спустя сутки решили, чтобы не сгорел весь город, раскопать Van Ness и пустить подставного петуха навстречу.
Так поступают в прерии, и так спасли половину города.
Теперь на этой широкой от беды улице с одной ее стороны новые дома вглядываются, не узнавая, в лица оставшихся в живых. На ней, именно на ней, затерявшись в череде отелей, пассажей, универмагов, ресторанов, шатров бистро, разбитых на скатах панели — паперти городского ландшафта, — панели, расцвеченной кляксами скрупулезных в устном подсчете нищих (которые иногда — особенно покуда к ним тянут, ссыпая, щепоть — богаче подателя), именно на этой улице, похожей на высохшую реку моего детства (она и была шириною с русло Москвы-реки у Тучково), — находилась та проклятая пиццерия. В ней я работал одно лето на кухне. Моим напарником был Джорсон. Он мыл посуду, я резал овощи, месил тесто. Джорсон был болен болезнью Дауна. Иногда он ронял пластмассовые тарелки кому-нибудь под ноги. Лучше б они бились!
Однажды я подумал, что я ничем не лучше Джорсона. Простое чувство. Но от этого мне стало легче.
Василий Каменский (1884-1961)
Стихотворения и поэмы БП, 1966
Девушки босиком*
Алисе Коонен
Девушки босиком –
Это стихи мои,
Стаи стихийные.
На плечах с золотыми кувшинами
Это черкешенки
В долине Дарьяльской
На камнях у Терека.
Девушки босиком –
Деревенские за водой с расписными
Ведрами – коромыслами
На берегу Волги
(А мимо идет пароход).
Девушки босиком –
На сборе риса загарные,
Напевно-изгибные индианки
С глазами тигриц,
С движеньями первоцветных растений
Девушки босиком –
Стихи мои перезвучальные
От сердца к сердцу.
Девушки босиком –
Грустинницы солнцевстальные,
Проснувшиеся утром
Для любви и
Трепетных прикосновений.
Девушки босиком –
О, поэтические возможности –
Как северное сияние –
Венчающие
Ночи моего одиночества.
Все девушки босиком –
Все на свете –
Все возлюбленные невесты мои.
<1916>
Николай МЕРЕЖНИКОВ
Опубликовано в журнале Урал, номер 8, 2008
Пора вычеркивать меня
Из всяких списков.
Тигр уссурийский мне родня,
Тигр уссурийский.
И что там будет впереди?
Силки да петли?..
Ты только, Муза, погоди…
Пожди… помедли…
***
ИВАН ДМИТРИЕВ
Преступления
Тигр, ужас всех зверей, подняв кровавы взоры,
Морфея умолял, чтоб сон к нему послал.
?Для извергов, тебе подобных, — бог сказал, —
Готовлю я не мак, но совести укоры?,
1826
Иван Крылов (1769-1844) Полное собрание сочинений в трех томах. Том 3. Басни, стихотворения, письма
Мор зверей
Лютейший бич небес, природы ужас — мор
Свирепствует в лесах. Уныли звери;
В ад распахнулись настежь двери:
Смерть рыщет по полям, по рвам, по высям гор:
Везде разметаны ее свирепства жертвы:
Неумолимая, как сено косит их,
А те, которые в живых,
Смерть видя на носу, чуть бродят полумертвы:
Перевернул совсем их страх,
Те ж звери, да не те в великих столь бедах:
Не давит волк овец и смирен, как монах;
Мир курам дав, лиса постится в подземелье:
Им и еда на ум нейдет.
С голубкой голубь врознь живет,
Любви в помине больше нет:
А без любви какое уж веселье?
В сем горе на совет зверей сзывает Лев.
Тащатся шаг-за-шаг, чуть держатся в них души.
Сбрелись и в тишине, царя вокруг обсев,
Уставили глаза и приложили уши.
?О, други!? начал Лев: ?по множеству грехов
Подпали мы под сильный гнев богов,
Так тот из нас, кто всех виновен боле,
Пускай по доброй воле
Отдаст себя на жертву им!
Быть может, что богам мы этим угодим,
И теплое усердье нашей веры
Смягчит жестокость гнева их.
Кому не ведомо из вас, друзей моих,
Что добровольных жертв таких
Бывали многие в истории примеры?
Итак, смиря свой дух,
Пусть исповедует здесь всякий вслух,
В чем погрешил когда он вольно иль невольно.
Покаемся, мои друзья!
Ох, признаюсь — хоть это мне и больно —
Не прав и я!
Овечек бедненьких — за что? — совсем безвинно
Дирал бесчинно;
А иногда — кто без греха?
Случалось, драл и пастуха:
И в жертву предаюсь охотно.
Но лучше б нам сперва всем вместе перечесть
Свои грехи: на ком их боле есть,
Того бы в жертву и принесть,—
И было бы богам то более угодно?.—
?О царь наш, добрый царь! От лишней доброты?,
Лисица говорит: ?в грех это ставишь ты.
Коль робкой совести во всем мы станем слушать,
То прийдет с голоду пропасть нам наконец;
Притом же, наш отец!
Поверь, что это честь большая для овец,
Когда ты их изволишь кушать.
А что до пастухов, мы все здесь бьем челом:
Их чаще так учить — им это поделом.
Бесхвостый этот род лишь глупой спесью дышет,
И нашими себя везде царями пишет?.
Окончила Лиса; за ней, на тот же лад,
Льстецы Льву то же говорят,
И всякий доказать спешит наперехват,
Что даже не в чем Льву просить и отпущенья.
За Львом Медведь, и Тигр, и Волки в свой черед
Во весь народ
Поведали свои смиренно погрешенья;
Но их безбожных самых дел
Никто и шевелить не смел.
И все, кто были тут богаты
Иль когтем, иль зубком, те вышли вон
Со всех сторон
Не только правы, чуть не святы.
В свой ряд смиренный Вол им так мычит: ?И мы
Грешны. Тому леть пять, когда зимой кормы
Нам были худы,
На грех меня лукавый натолкнул:
Ни от кого себе найти не могши ссуды,
Из стога у попа я клок сенца стянул?.
При сих словах поднялся шум и толки;
Кричат Медведи, Тигры. Волки:
?Смотри, злодей какой!
Чужое сено есть! Ну, диво ли, что боги
За беззаконие его к нам столько строги?
Его, бесчинника, с рогатой головой,
Его принесть богам за все его проказы,
Чтоб и тела; нам спасть, и нравы от заразы!
Так, по его грехам, у нас и мор такой!?
Приговорили —
И на костер Вола взвалили.
И в людях так же говорят:
Кто посмирней, так тот и виноват.
ИВАН ЕЛАГИН (1918-1987) Собрание сочинений в двух томах Т.1 1998
Мне хочется поговорить о ветке,
Которую я полюбил навеки.
Мне хочется поговорить о ветке,
О ветхости, о ветоши, о ветре.
Мне хочется поговорить о ветке,
О как в окно ее удары вески!
Поговорить о синеве заветной,
Поговорить о синеве за веткой!
О ветке, что зеленым оборванцем
В мое окно так любит забираться,
О ветке, что советуется с ветром
О самом тайном и о самом светлом.
И осенью я очарован веткой,
Ее листвой с тигровою расцветкой,
Как будто под окно привел ноябрь
Костры, и тигров, и цыганский табор!
Но скоро вся листва уходит в отпуск,
Оставив только ветку, только подпись.
Я говорить хочу о ветке зимней,
О ветке, снеге, их любви взаимной,
О их любви взаимной, несусветной,
О как интимно снег слепился с веткой!
Я знаю их веселые повадки:
Обледенев, позвякивать на Святки.
Когда-нибудь любви своей экзамен
Они сдадут весенними слезами.
Франческо ПЕТРАРКА (1304-1374) ЛИРИКА 1374 Перевод Н. Томашевский
КНИГА ПЕСЕН
Перевод с итальянского
СОНЕТЫ НА ЖИЗНЬ МАДОННЫ ЛАУРЫ
CLII
О смирный зверь с тигриною повадкой,
О ангел в человеческой личине,
Страшась, надеясь, в радости, в кручине
Я скручен так, что и живу украдкой!
Отпустишь ли, удавишь мертвой хваткой,
Пожить ли дашь в когтях своей дичине,
Всё к одному – обречены кончине,
Кого Любовь поит отравой сладкой.
И не под силу обомлевшей силе,
Страдая, выстрадать двоякость эту
Остуду льда и пламена в горниле.
И хочет сжить она себя со свету,
Как та, которой и следы простыли;
Но нету сил. И смерти тоже нету.
Мария Петровых (1908–1979) ПРЕДНАЗНАЧЕНЬЕ. СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ 1983
?Жил тигренок, числясь в нетях?
Жил тигренок, числясь в нетях,
Это хитрому с руки,
Чтоб забыли: в лапках этих
Подрастают коготки.
Если будут люди трогать,
Мучить или целовать —
Покажи точеный коготь,
Раз и навсегда отвадь.
Пусть летит тебе вдогонку
Восхищенье и хула.
Выходить пора тигренку
На серьезные дела.
8 апр. 1943
ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЕВИК (1907-1982) Избранные переводы в двух томах 1977 т.1
Из итальянской поэзии
Из французской поэзии
Жоашендю Белле
1522-1560
.
* * *
Кто может, мой Байель, под небом неродным
И жить и странствовать ловцом удачи мнимой
И в призрачной борьбе с судьбой неодолимой
Брести из двери в дверь по чуждым мостовым.
Кто может позабыть все то, что звал своим,
Любовь к семье своей, любовь к своей любимой,
К земле, от прошлых дней вовек неотделимой,
И даже не мечтать о возвращенье к ним –
Тот камнем порожден, провел с волками детство,
Тот принял от зверей жестокий дух в наследство,
Тигрицы молоко сосал он детским ртом!
Да нет, и дикий зверь бежит с охоты в нору,
А уж домашние, так те в любую пору,
Где б ни были они, спешат к себе, в свой дом.
Владимир Высоцкий
?Я думал — это все, без сожаленья…?
Я думал — это все, без сожаленья,
Уйду — невеждой!
Мою богиню — сон мой и спасенье —
Я жду с надеждой!
Я думал — эти траурные руки
Уйдут в забвенье, —
Предполагал, что эти все докуки —
Без вдохновенья.
Я думал — эти слезы мало стоят
Сейчас, в запарке…
Но понял я — тигрица это стонет, —
Как в зоопарке!
<1960-е>
Ю.ЮРУКИН
Если где-то на прогулке,
В парке или в переулке,
Встретишь ты случайно тигра,
Не затевай с ним игры.
И не надо его тискать,
Это же тебе не киска.
Тигр конечно симпатичный,
Но уж очень, очень хищный.
Василий Каменский (1884-1961)
Стихотворения и поэмы БП, 1966
Иван Болотников*\Псовая быль
Под ветер воем;;
Рычал Иван. –
Терпеть нельзя:;;
Рабам осталось
Жить разбоем,;;
Раз так живут
Купцы, князья.;;
В Москве, в Руси,
В орде татарской,;;
В стране турецкой
Да и тут,;;
Как на конюшне
На боярской,;;
Один под кнут –
Капут,;;
Одна арба,
Гляди: зверина-стражник;;
Бьет раба.
Раб – турок.;;
Нет, стой, не дам!
Раб – не окурок.;;
А нам не страшно,;;;;
Нас тут – груда!
Эй, хабарда!;;[78] –
Пашка хрипел:;;;;
– Терпи, терпи покуда!–
Иван орал: – Пора! Пора! –;;
Волк выл:
– Терпи пока!;;
Не съешь быка;;;;
Без топора.;;;;;;
– Пора!
– Нет, не пора!;;
Рабов зря
В раж не кинь.;;
– Эй, хабарда!–;;;;
Вбежали стаей
Стражники;;
С бичами да копьем.
Дерут, орут:;;
– Убьем! Убем! –;;;;
Начальник крикнул:
– Эй, Джиованни, горе!;;
Помни о смерти –
Memento mori!;;[79]
Греби!
Финита!;;[80] –
Снова тишь.;;;;
Слышь –
Бьет за волной волна.;;
Горе нищим.;;;;
Тишь. Лишь
В облаках луна;;
Вытаскивает
Нож из голенища.;;
Купцы в покое –
Спят в шатрах,;;
Где тень,
Как тигр, легла.;;
Гуляет ветер,
Будто страх.;;
Кругом морская мгла.
Венеция
В зеркальных мастерских
Зеркальный блеск;;
Тускнее дум
Рабов – пора б;;
Туда,
Где волн морских;;
Шумящий плеск,
Туда зовет;;
Восставший раб.;;;;
К галерникам – туда б.
Там слышен бунт.;;
Венеция в тревоге.
Иль это мнится?;;
Шум морей?
Молчит свинцовый;;
Свод-горбун.;;;;
Охрана – на пороге.
И мастерские,;;
Как темница: –;;;;
В решетках окна,
Пыль веков,;;
Молчанье,;;;;
Гулкий звон оков.;;;;;;
В жаре, раздеты
Догола;,;;
Рабы шлифуют зеркала;;;;
Рабы муранского стекла.
Жара.;;
В горячий вечер;;;;
В горле зной
Стоит;;
Тупым куском:;;;;
Африканский ветер
Гонит в окна;;
Зной с песком.;;;;
Жара.
В венецианских зеркалах;;
Мельканье рабских рук, –
Вся жуть
В бесчисленных телах;;
Отражена вокруг;;;;
На всю Венецию
Палаццо;;[81], островов
(их более чем сто),;;;;
Сплошных каналов,
Двух сотен площадей,;;
Четыреста мостов.;;;;
На всю республику
Святого Марка;;
Папской веры,;;;;
Где ныне стало
Слишком жарко:;;
Торговые галеры;;;;
Объяты
Рабским бунтом;;
На море и в порту.;;;;
Венеция живет
И спит будто;;
С ножом во рту.;;;;
Мятежный дух,
Как африканский ветер,;;
По узким улицам домов;;;;
Снует десятый
Знойный вечер;;
И будоражит гладь умов.;;;;
Снует
По мастерским изделий;;
Мозаики, муранского стекла,;;;;
Слоновой кости,
Мрамора,;;
Шелков,;;;;
Свирелей,;;;;;;
Железа, кож, свинца.
Рычит,;;
Где кровь текла;;;;
Рабов,
Как слезы;;
Смертного конца.;;;;
Мчит
По каналам;;
К гондольерам,;;;;
Стучит
По тюрьмам,;;
По мостам,;;;;
Бежит
По трепетным;;
Галерам,;;;;
По всем
Обиженным;;
Местам,;;;;
Где только раб,
Бедняк;;
Иль нищий;;;;
Отрады
В бунте;;
Жадно ищет.;;;;
И всюду
В пестроте названий;;
Зачинщиков,
Кто дерзок и умен,;;
Несется
Имя;;
?Джиованни?;;;;
Среди
Волнующих;;
Имен.;;;;
И.БУТРИМОВ
Нам восточный календарь
Предлагает всяку тварь:
То дракона, то быка,
То козла, то петуха,
То мартышку, то свинью,
А теперь ещё змею.
Лошадь, заяц, мышь, собака,
Полосатый тигр бродяга,
Всё равно нам всех родней
Русский наш Горыныч Змей.
МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ
Тигр в цирке
Я помню, как девушка и тигр шаги
На арене сближали и, зарницы безмолвнее,
В глаза, где от золота не видно ни зги,
Кралась от прожектора белая молния.
И казалось — неволя невластна далее
Вытравлять в мозгу у зверя след
О том, что у рек священных Бенгалии
Он один до убоины лакомый людоед.
И мерещилось — хрустящие в алом челюсти,
Сладострастно мусоля, тянут в пасть
Нежногибкое тело, что в сладостном шелесте
От себя до времени утаивала страсть.
И щелкнул хлыст, и у ближних мест
От тугого молчанья, звеня, откололася
Серебристая струйка детского голоса —
?Папа, папа, он ее съест-?
Но тигр, наготове к прыжку, медлительный,
Сменив на довольное мурлыканье вой,
От девушки запах кровей томительный
Почуяв, заластился о колени головой.
И усами игольчатыми по шелку щупая
Раздушенную юбку, в такт с хлыстом,
В золоченый обруч прыгнул, как глупая
Дрессированная собачонка с обрубленным хвостом…
Синих глаз и мраморных колен
Колодник голодный, и ты отстукивай
С королевским тигром когтями свой плен
За решеткой, где прутья — как ствол бамбуковый!
1913-1916
Русская поэзия Китая: Антология 2001
ВЛАДИМИР ПОМЕРАНЦЕВ
ТАЙГА
Скала, поднявшаяся над простором
Тайги зеленой, сумрачных долин,
Коней небесных голубых равнин
За гривы облаков в движеньи скором —
Не удержать влюбленным в солнце взором.
Лишь кедр — угрюмый старый исполин,
Откинув пряди вековых седин,
Любуется их сумасшедшим хором.
И нежатся на скалах теплых тигры,
В свои таежные играя игры,
Изюбри настороженные бродят,
Девичьими глазами смотрят козы.
Но иногда здесь пули цель находят,
И кровь в траве цветет роскошной розой.
Редьярд Киплинг (1865-1936) Избранные стихи из всех книг (Изд.2011)
Казарменные баллады.
Часть II (1896)
Стихи к рассказам о Маугли
из ?Книги Джунглей? в переводах В. Бетаки[125]
Редьярд Киплинг (1865-1936) Избранные стихи из всех книг (Изд.2011)
Казарменные баллады.
Часть II (1896)
Законы Джунглей[126]
Вот вам законы Джунглей, вечные как небосвод.
Волк, соблюдающий их, — блажен, нарушивший их — умрет!
Закон, как лиана вокруг ствола, обвился вокруг всего:
Сила стаи — в любом из волков, и в стае — сила его!
Купайся каждое утро, вдоволь пей, но без жадности пей.
Помни: для сна существуют дни, для охоты — прохлада ночей.
За тигром шакал доедает, но позор твоим волчьим усам,
Если ты, одногодок, не смеешь выходить на охоту сам!
Будь в мире с владыками Джунглей, с Багирой, Шер-Ханом, Балу,
Не тревожь Молчаливого Хати и Вепря в его углу.
Если стая навстречу стае идет по тропе лесной,
Рычать подожди: пусть лучше вожди столкуются меж собой.
Сражаясь с волком из Стаи, бейся наедине,
Чтоб Стая не поредела в междоусобной войне.
Право волчонка-подростка у любого кусок попросить:
Каждый, убивший добычу, должен его накормить!
Логово Волка — крепость[127] от веку и навсегда:
Ни Вожак, ни члены Совета не смеют войти туда!
Логово Волка — крепость, но если оно на виду,
Совет может требовать: переселись, чтоб на всех не навлечь беду!
Если охотишься вечером — молча добычу бей:
Братьям ночную охоту срывать воем хвастливым не смей!
Для себя, для волчат, для самки бей добычу, но проклят тот,
Кто убьет для забавы, и паче — кто человека убьет!
Если ограбишь слабого — все до конца не съедай:
Жадности стая не любит: рожки да ножки отдай!
Добыча Стаи — для Стаи: ешь ее там, где лежит,
А кто хоть клочок унесет с собой — немедля будет убит!
Добыча Волка — для Волка: ему и мясо, и честь.
Без разрешения Волка другие не смеют есть!
Право семьи — за Волчицей: любой из ее сыновей
От каждой добычи долю для младших приносит ей.
Право Пещеры — за Волком: отделившись от Стаи в свой час,
Он только Совету подсуден, а братья ему не указ!
За возраст, за мудрость, за силу, за четыре крепких клыка
Во всем, что Закон не предвидел, закон — приказ Вожака!
Вот вам законы Джунглей. Все их — не счесть никому
Но сердце Закона,
и лапа Закона,
и зубы Закона —
В одном: повинуйся ему!
ВАДИМ ШЕФНЕР (1915-2002) Собр. соч. в 4 томах, т.1 1991
1973
Трактат о запахах
3. ?Осторожный и зоркий слепец...?
* * *
Осторожный и зоркий слепец,
Он охотился в мире огромном,
Где доверившийся — не жилец,
Где коварны цвета и объемы.
Он в природе не сразу постиг
Подстановки ее и обманы —
Так хитро камуфлирован тигр,
А змея притворилась лианой.
Как поверить в земную красу —
Всюду когти, трясины, обрывы...
Лгали краски и звуки в лесу,
Только запахи были правдивы.
Запах трав и лесного гнилья,
Запах зверя, и тлена, и пота,
Застоявшийся запах жилья,
Запах мяса — удачной охоты —
Не обманывали никогда...
А в ночи без огня и кресала,
Где незримая рыщет беда,
Лишь одно обонянье спасало.
Это с тех незапамятных лет,
Где грозили нам хляби и звери,
Где обманывал разум и цвет,
Безотчетно мы запахам верим.
И хоть мы поумнели с тех пор,
Но порою и слуху, и зренью
Обоняние — древний суфлер —
Всё подскажет одним дуновеньем.
Метки:
