голгофа-35
Стихи.ру
Посмотри на Крест Христа, человек (Владимир Зикун) / Стихи.ру
********
ГОЛГОФА
Он нес свой крест тяжелый на Голгофу; \... И наконец, с померкшими от мук \ Очами, он хотел остановиться \ У Агасферовых дверей, дабы, \ К ним прислонившись, перевесть на миг \ Дыханье. Агасфер стоял тогда \ В дверях. Его он оттолкнул от них \ Безжалостно. С глубоким состраданьем \ К несчастному, столь чуждому любви, \ И сетуя о том, что должен был \ Над ним изречь как бог свой приговор, \ Он поднял скорбный взгляд на Агасфера \ И тихо произнес: "Ты будешь жить, \ Пока я не приду",- и удалился. Василий Жуковский 1852 АГАСФЕР\СТРАНСТВУЮЩИЙ ЖИД\Поэма
Он плачет — агу, агу! — не глядя на мир голгоф,\ Где движутся на снегу седые тени волхвов,\ Где пьют до утра вино, счастливо впадая в грех,\ Где, в общем-то, скудно, но уж смирны хватит на всех. Виктория Измайлова ?Сибирские огни? 2008, №8 Ничтожный гнилой уют, но в сытости и тепле
Олег Хлебников Из книги путешествий
Опубликовано в журнале Дети Ра, номер 6, 2013
На Св. Земле
4. У Гроба Господня
Иерусалим похож на провинцию, где я жил:
холмы, да деревья хвойные,
особый режим
у каждого района и так же шершавы дома,
и этот горсад Гефсиманский — опасность и тьма.
Из-за любого куста — Варавва, а если с ним
вдруг разберусь на славу,
шлет неусыпный Рим
(а Первый ли, Третий — не важно) на встречу со мной
центурионов своих, неразвращенных казной.
Как хорошо в провинции: рынок, Голгофа, сад —
рядом совсем! А Понтий — ну, в белом плаще — Пилат
выпрастывает из ванны благоуханный зад,
к народу идет — вот странный начальник, впрямь демократ.
Здесь все очень близко,
все мы — знакомцы, тусня, родня.
Зачем же по списку слизняк вызывает меня?
И — значит, на дыбу, и значит — тюрьма и расстрел…
Но нет, не меня — я родиться еще не успел.
Но, кто до меня и навеки уже при Тебе,
недолго понежились в жвачном вертепном тепле.
А после Тебя — о такое пошло-понеслось!
На градус в столетье земная смещается ось.
Так что это было? И что же никак не сбылось?
Тарас Шевченко (1814-1861) Кобзарь: Стихотворения и поэмы БВЛ 1972
Неофиты
Поэма
Перевод А. Островского
Крест высокий
Там на погосте у дороги,
Расписан золотом, стоит, —
Не бедный, видно, там лежит!
На нем изображен распятый
За нас сын божий на кресте.
Сироты были, знать, богаты,
Что крест поставили. А я…
Такая уж судьба моя!
Сижу один и все гляжу я
На крест высокий из тюрьмы.
То погляжу, то повторю я
Слова молитвы, и тоска,
Как убаюканный ребенок,
Слегка притихнет. И тюрьма
Как будто шире; запевает
И плачет сердце, оживает
И бога, и его святых,
И праведников вопрошает:
Что он им сделал, тот святой,
Тот назарей{321}, тот сын единый
Богоизбранницы Марии, —
Что он им сделал? И за что
Его, святого, истязали,
В цепи заковали
И главу его честную
Терном увенчали?
И с разбойниками вместе
На Голгофу стражи
Возвели и там распяли,
И за что? Не скажет
Ни всевышний наш создатель,
Ни его святые
Помощники, пособники,
Кастраты немые!
____
Западно-европейская поэзия ХХ века. БВЛ т.152
ЛУИ АРАГОН. Перевод Б.Слуцкого
О гитара гитара в чьем горле упрятано сердце мое
Как собаке усталой мне осталось одно лишь вытье
О гитара советуй люблю я но я не любим
Пусть умолкнут поэты перед плачем чуть слышным моим
На гитаре гитаре
О гитара гитара ночь делает лучшей чем ночь
Кроме слез нет нектара отброшу все прочее прочь
О гитара покоя гитара забвенья мечты
Сжал стакан ты рукою в тот час когда спать должен ты
Без гитары гитары
О гитара гитара ты одна лишь находишь пути
К песне груетной к искусству что крест помогает нести
О гитара голгофы без тебя мне не нужно гитар
Жгите все мои строфы и голос гитара я стар
Гитара гитара гитара
Иоганнес Р. Бехер (1891-1958)
Крестьянская процессия
Перевод Н. Вержейской
Монастырь Бейронский у Дуная
Возле Зигмарингена стоит.
Рдеют здесь флажки, предупреждая:
Осторожно! В скалах — динамит!
Только осень желтая настанет —
В монастырь паломники идут
И в повозках дедовских крестьяне
Жен и детвору свою везут.
Там, забывши о страде бессонной,
Пьют вино и крендели едят,
Там на них хозяин пригвожденный
Устремляет милостивый взгляд.
Правда, раскошеливаться надо —
Здесь без денег шагу не пройти.
Далека загробная награда,
А пока наличными плати.
В этот год, да будет всем известно,
Сам я был свидетелем того —
Все стеклись сюда из сел окрестных,
Не осталось дома никого.
Для людей дороги стали узки,
Шли они по пашням, по лесам…
Как поток, текли по тесным спускам,
Воспевая славу небесам.
На моленье без конца и края
Тек народ и удержу не знал.
Второпях, пути не разбирая,
Низвергался тяжело со скал.
На подворье места не хватало,
И забиты были все углы,
Богомольцев спать легло немало
Во дворе на скамьи и столы.
А когда встал месяц златорогий
И донесся запах трав лесных,
Заметались спящие в тревоге,
Беспокойство охватило их.
В звездные они взбирались дали,
Снилась им чудесная страна,
Перед ними нивы созревали
Золотом отборного зерна.
Эти пажити бескрайни были,
Этой житницей владел народ,
И во сне все те заговорили,
Кто молчал, трудясь из года в год.
Словно говорить о зле великом
Им никто теперь не запрещал,
Раздираемый безмолвным криком,
Каждый рот о правде вопиял.
Рано встав, народ пришел к подножью
Образа, тонувшего в цветах.
У креста стояла матерь божья
Со слезами скорби на глазах.
Вся толпа в густом дыму курений
На коленях господа звала,
И священник возносил моленья,
И гудели все колокола.
И пошли к вершине отдаленной,
Что прозвал Голгофою народ,
И сияла солнцем раскаленным
Дароносица, плывя вперед.
Пел народ, но в этом громком пенье,
Что взлетало в солнечную высь,
Не было привычного смиренья,
Лишь проклятья грозные неслись.
Пели, что поборов тяжко бремя,
Что налогов непосилен груз,
Что пришло уже крестьянам время
Стародавний воскресить союз.
?Господи! Скажи лишь ты: ?Да будет!? —
И свершит свой скорый суд народ.
Посмотри, как обнищали люди,
Посмотри, как исхудал наш скот.
Посмотри, как тощи наши клячи,
Как ввалились у коров бока.
Вслушайся, как наши дети плачут:
Нет у них ни кружки молока.
Корма нет. Земля лежит пустая.
Козы, ждем, вот-вот испустят дух.
Больно слушать: блеют, голодая,
И глотают с голодухи мух?.
Богу все показывали смело
Жалкий план участка своего,
Своего убогого надела,
Что давно не стоит ничего.
Каждый шел с краюхой черствой хлеба
Шел в одежде нищенской своей:
Пусть всевышний сам увидит с неба
Горе обездоленных людей.
?Отче наш! Твоя да будет воля!?
Лес хоругвей неподвижно встал.
Словно каждый бога на престоле
В этот миг увидеть ожидал.
Все смотрели вверх. Но не оттуда
Им пролился благодатный свет.
Бог молчал. Но трудовому люду
Вдруг батрак заговорил в ответ.
Говорил он голосом народа,
Говорил он про его дела:
Чтоб остались позади невзгоды,
Надо отыскать причину зла.
Тяжелей Христовых наши страсти:
Произвол, насилие и гнет.
Гнут крестьян жестокие напасти,
Стонет и на фабриках народ.
На камнях усевшись придорожных,
Все внимали слову земляка,
И внезапно стало непреложным:
Дух святой сошел на батрака.
Каждый был готов открыть объятья,
Каждый думал больше о других…
Здесь сидели истинные братья,
Билось сердце общее у них.
Говорил батрак про край далекий,
Где крестьянам отданы поля,
Есть земля такая на востоке,
Есть обетованная земля.
Крикнул он: ?Терпенье на исходе!
Надоели мрак и нищета!?
И тогда-то грянул гимн свободе
И потряс окрестные места.
Алексей ЦВЕТКОВ Из сб. ?Письма на волю? 1981
III. ИЗ СБОРНИКА ?СОСТОЯНИЕ СНА? (АРДИС, Анн Арбор, 1981).
182.*
когда летишь через атлантику
сродни тунгусской головне
слезоточивому талантику
темно и тошно в голове
кругом беззвездный воздух громок
несут напитки и еду
и скальп тесней чем детский гробик
на осажденном невском льду
так на границе сна и яви
смыкая можно и нельзя
тень спрашивает это я ли
в летейском ялике скользя
сошлись голконда и голгофа
в земле загробного житья
и первое лицо глагола
употребить не может я
звенит железная цикада
прошив пространство галуном
как бы из тютчева цитата
грохочет в небе голубом
теперь одно у тени средство
развеять сумерки челу
вернуть земле ее наследство
и не учиться ничему
Дмитрий Кедрин (1907-1945) Стихотворения и поэмы БСП 1959
Кровинка
Родная кровинка течет в ее жилах,
И больно — пусть век мою слабость
простит —
От глаз ее жалких, от рук ее милых
Отречься и память со счетов скостить.
Выветриваясь, по куску выпадая,
Душа искрошилась, как зуб, до корня.
Шли годы, и эта полуседая,
Тщедушная женщина — мать у меня?
Убогая! Где твоя прежняя сила?
Какою дорогой в могилу слегла?
Влюблялась, кисейные платья носила,
Читала Некрасова, смуглой была.
Растоптана зверем, чье прозвище — рынок,
Раздавлена грузом матрасов и соф,
Сгорела на пламени всех керосинок,
Пылающих в недрах кухонных Голгоф.
И вот они — вечная песенка жалоб,
Сонливость да втертый в морщины желток,
И милый, по-детски свисающий на лоб,
Скупой, седоватый теперь, завиток.
Так попусту, так бесполезно и глупо
Дотла допылала твоя красота!
Дымящимся паром кипящего супа
Весь мир от тебя заслонила плита!
В истрепанных туфлях, потертых и рыжих,
С кошелкой, в пальто, что не греет душ;,
Привыкла блуждать между рыночных
выжиг,
Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши.
Трудна эта доля, и жребий несладок:
Пугаться трамваев, бояться людей,
Толкаться в хвостах продуктовых палаток
Среди завсегдатаев очередей.
Но желчи не слышно в ее укоризне,
Очаг не наскучил ей, наоборот:
Ей быть и не снилось хозяйкою жизни,
А только властительницей сковород.
Она умоляет: ?Родимый, потише!
Живи не спеша, не волнуйся, дитя!
Давай проживем, как подпольные мыши,
Что ночью глубокой в подвалах свистят!?
Затем, что она проповедует примус,
Затем, что она меж людьми, как в лесу, —
Мою угловатую непримиримость
К мышиной судьбе я, как знамя, несу.
Мне хочется расколдовать ее морок,
Взять под руку мать, как слепое дитя,
От противней чадных, от жирных конфорок
Увесть ее на берег мира, хотя
Я знаю: он будет ей чуден и жуток,
Тот солнечный берег житейской реки…
Слепую от шор, охромевшую в путах,
Я все ж поведу ее ей вопреки!
1933
Посмотри на Крест Христа, человек (Владимир Зикун) / Стихи.ру
********
ГОЛГОФА
Он нес свой крест тяжелый на Голгофу; \... И наконец, с померкшими от мук \ Очами, он хотел остановиться \ У Агасферовых дверей, дабы, \ К ним прислонившись, перевесть на миг \ Дыханье. Агасфер стоял тогда \ В дверях. Его он оттолкнул от них \ Безжалостно. С глубоким состраданьем \ К несчастному, столь чуждому любви, \ И сетуя о том, что должен был \ Над ним изречь как бог свой приговор, \ Он поднял скорбный взгляд на Агасфера \ И тихо произнес: "Ты будешь жить, \ Пока я не приду",- и удалился. Василий Жуковский 1852 АГАСФЕР\СТРАНСТВУЮЩИЙ ЖИД\Поэма
Он плачет — агу, агу! — не глядя на мир голгоф,\ Где движутся на снегу седые тени волхвов,\ Где пьют до утра вино, счастливо впадая в грех,\ Где, в общем-то, скудно, но уж смирны хватит на всех. Виктория Измайлова ?Сибирские огни? 2008, №8 Ничтожный гнилой уют, но в сытости и тепле
Олег Хлебников Из книги путешествий
Опубликовано в журнале Дети Ра, номер 6, 2013
На Св. Земле
4. У Гроба Господня
Иерусалим похож на провинцию, где я жил:
холмы, да деревья хвойные,
особый режим
у каждого района и так же шершавы дома,
и этот горсад Гефсиманский — опасность и тьма.
Из-за любого куста — Варавва, а если с ним
вдруг разберусь на славу,
шлет неусыпный Рим
(а Первый ли, Третий — не важно) на встречу со мной
центурионов своих, неразвращенных казной.
Как хорошо в провинции: рынок, Голгофа, сад —
рядом совсем! А Понтий — ну, в белом плаще — Пилат
выпрастывает из ванны благоуханный зад,
к народу идет — вот странный начальник, впрямь демократ.
Здесь все очень близко,
все мы — знакомцы, тусня, родня.
Зачем же по списку слизняк вызывает меня?
И — значит, на дыбу, и значит — тюрьма и расстрел…
Но нет, не меня — я родиться еще не успел.
Но, кто до меня и навеки уже при Тебе,
недолго понежились в жвачном вертепном тепле.
А после Тебя — о такое пошло-понеслось!
На градус в столетье земная смещается ось.
Так что это было? И что же никак не сбылось?
Тарас Шевченко (1814-1861) Кобзарь: Стихотворения и поэмы БВЛ 1972
Неофиты
Поэма
Перевод А. Островского
Крест высокий
Там на погосте у дороги,
Расписан золотом, стоит, —
Не бедный, видно, там лежит!
На нем изображен распятый
За нас сын божий на кресте.
Сироты были, знать, богаты,
Что крест поставили. А я…
Такая уж судьба моя!
Сижу один и все гляжу я
На крест высокий из тюрьмы.
То погляжу, то повторю я
Слова молитвы, и тоска,
Как убаюканный ребенок,
Слегка притихнет. И тюрьма
Как будто шире; запевает
И плачет сердце, оживает
И бога, и его святых,
И праведников вопрошает:
Что он им сделал, тот святой,
Тот назарей{321}, тот сын единый
Богоизбранницы Марии, —
Что он им сделал? И за что
Его, святого, истязали,
В цепи заковали
И главу его честную
Терном увенчали?
И с разбойниками вместе
На Голгофу стражи
Возвели и там распяли,
И за что? Не скажет
Ни всевышний наш создатель,
Ни его святые
Помощники, пособники,
Кастраты немые!
____
Западно-европейская поэзия ХХ века. БВЛ т.152
ЛУИ АРАГОН. Перевод Б.Слуцкого
О гитара гитара в чьем горле упрятано сердце мое
Как собаке усталой мне осталось одно лишь вытье
О гитара советуй люблю я но я не любим
Пусть умолкнут поэты перед плачем чуть слышным моим
На гитаре гитаре
О гитара гитара ночь делает лучшей чем ночь
Кроме слез нет нектара отброшу все прочее прочь
О гитара покоя гитара забвенья мечты
Сжал стакан ты рукою в тот час когда спать должен ты
Без гитары гитары
О гитара гитара ты одна лишь находишь пути
К песне груетной к искусству что крест помогает нести
О гитара голгофы без тебя мне не нужно гитар
Жгите все мои строфы и голос гитара я стар
Гитара гитара гитара
Иоганнес Р. Бехер (1891-1958)
Крестьянская процессия
Перевод Н. Вержейской
Монастырь Бейронский у Дуная
Возле Зигмарингена стоит.
Рдеют здесь флажки, предупреждая:
Осторожно! В скалах — динамит!
Только осень желтая настанет —
В монастырь паломники идут
И в повозках дедовских крестьяне
Жен и детвору свою везут.
Там, забывши о страде бессонной,
Пьют вино и крендели едят,
Там на них хозяин пригвожденный
Устремляет милостивый взгляд.
Правда, раскошеливаться надо —
Здесь без денег шагу не пройти.
Далека загробная награда,
А пока наличными плати.
В этот год, да будет всем известно,
Сам я был свидетелем того —
Все стеклись сюда из сел окрестных,
Не осталось дома никого.
Для людей дороги стали узки,
Шли они по пашням, по лесам…
Как поток, текли по тесным спускам,
Воспевая славу небесам.
На моленье без конца и края
Тек народ и удержу не знал.
Второпях, пути не разбирая,
Низвергался тяжело со скал.
На подворье места не хватало,
И забиты были все углы,
Богомольцев спать легло немало
Во дворе на скамьи и столы.
А когда встал месяц златорогий
И донесся запах трав лесных,
Заметались спящие в тревоге,
Беспокойство охватило их.
В звездные они взбирались дали,
Снилась им чудесная страна,
Перед ними нивы созревали
Золотом отборного зерна.
Эти пажити бескрайни были,
Этой житницей владел народ,
И во сне все те заговорили,
Кто молчал, трудясь из года в год.
Словно говорить о зле великом
Им никто теперь не запрещал,
Раздираемый безмолвным криком,
Каждый рот о правде вопиял.
Рано встав, народ пришел к подножью
Образа, тонувшего в цветах.
У креста стояла матерь божья
Со слезами скорби на глазах.
Вся толпа в густом дыму курений
На коленях господа звала,
И священник возносил моленья,
И гудели все колокола.
И пошли к вершине отдаленной,
Что прозвал Голгофою народ,
И сияла солнцем раскаленным
Дароносица, плывя вперед.
Пел народ, но в этом громком пенье,
Что взлетало в солнечную высь,
Не было привычного смиренья,
Лишь проклятья грозные неслись.
Пели, что поборов тяжко бремя,
Что налогов непосилен груз,
Что пришло уже крестьянам время
Стародавний воскресить союз.
?Господи! Скажи лишь ты: ?Да будет!? —
И свершит свой скорый суд народ.
Посмотри, как обнищали люди,
Посмотри, как исхудал наш скот.
Посмотри, как тощи наши клячи,
Как ввалились у коров бока.
Вслушайся, как наши дети плачут:
Нет у них ни кружки молока.
Корма нет. Земля лежит пустая.
Козы, ждем, вот-вот испустят дух.
Больно слушать: блеют, голодая,
И глотают с голодухи мух?.
Богу все показывали смело
Жалкий план участка своего,
Своего убогого надела,
Что давно не стоит ничего.
Каждый шел с краюхой черствой хлеба
Шел в одежде нищенской своей:
Пусть всевышний сам увидит с неба
Горе обездоленных людей.
?Отче наш! Твоя да будет воля!?
Лес хоругвей неподвижно встал.
Словно каждый бога на престоле
В этот миг увидеть ожидал.
Все смотрели вверх. Но не оттуда
Им пролился благодатный свет.
Бог молчал. Но трудовому люду
Вдруг батрак заговорил в ответ.
Говорил он голосом народа,
Говорил он про его дела:
Чтоб остались позади невзгоды,
Надо отыскать причину зла.
Тяжелей Христовых наши страсти:
Произвол, насилие и гнет.
Гнут крестьян жестокие напасти,
Стонет и на фабриках народ.
На камнях усевшись придорожных,
Все внимали слову земляка,
И внезапно стало непреложным:
Дух святой сошел на батрака.
Каждый был готов открыть объятья,
Каждый думал больше о других…
Здесь сидели истинные братья,
Билось сердце общее у них.
Говорил батрак про край далекий,
Где крестьянам отданы поля,
Есть земля такая на востоке,
Есть обетованная земля.
Крикнул он: ?Терпенье на исходе!
Надоели мрак и нищета!?
И тогда-то грянул гимн свободе
И потряс окрестные места.
Алексей ЦВЕТКОВ Из сб. ?Письма на волю? 1981
III. ИЗ СБОРНИКА ?СОСТОЯНИЕ СНА? (АРДИС, Анн Арбор, 1981).
182.*
когда летишь через атлантику
сродни тунгусской головне
слезоточивому талантику
темно и тошно в голове
кругом беззвездный воздух громок
несут напитки и еду
и скальп тесней чем детский гробик
на осажденном невском льду
так на границе сна и яви
смыкая можно и нельзя
тень спрашивает это я ли
в летейском ялике скользя
сошлись голконда и голгофа
в земле загробного житья
и первое лицо глагола
употребить не может я
звенит железная цикада
прошив пространство галуном
как бы из тютчева цитата
грохочет в небе голубом
теперь одно у тени средство
развеять сумерки челу
вернуть земле ее наследство
и не учиться ничему
Дмитрий Кедрин (1907-1945) Стихотворения и поэмы БСП 1959
Кровинка
Родная кровинка течет в ее жилах,
И больно — пусть век мою слабость
простит —
От глаз ее жалких, от рук ее милых
Отречься и память со счетов скостить.
Выветриваясь, по куску выпадая,
Душа искрошилась, как зуб, до корня.
Шли годы, и эта полуседая,
Тщедушная женщина — мать у меня?
Убогая! Где твоя прежняя сила?
Какою дорогой в могилу слегла?
Влюблялась, кисейные платья носила,
Читала Некрасова, смуглой была.
Растоптана зверем, чье прозвище — рынок,
Раздавлена грузом матрасов и соф,
Сгорела на пламени всех керосинок,
Пылающих в недрах кухонных Голгоф.
И вот они — вечная песенка жалоб,
Сонливость да втертый в морщины желток,
И милый, по-детски свисающий на лоб,
Скупой, седоватый теперь, завиток.
Так попусту, так бесполезно и глупо
Дотла допылала твоя красота!
Дымящимся паром кипящего супа
Весь мир от тебя заслонила плита!
В истрепанных туфлях, потертых и рыжих,
С кошелкой, в пальто, что не греет душ;,
Привыкла блуждать между рыночных
выжиг,
Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши.
Трудна эта доля, и жребий несладок:
Пугаться трамваев, бояться людей,
Толкаться в хвостах продуктовых палаток
Среди завсегдатаев очередей.
Но желчи не слышно в ее укоризне,
Очаг не наскучил ей, наоборот:
Ей быть и не снилось хозяйкою жизни,
А только властительницей сковород.
Она умоляет: ?Родимый, потише!
Живи не спеша, не волнуйся, дитя!
Давай проживем, как подпольные мыши,
Что ночью глубокой в подвалах свистят!?
Затем, что она проповедует примус,
Затем, что она меж людьми, как в лесу, —
Мою угловатую непримиримость
К мышиной судьбе я, как знамя, несу.
Мне хочется расколдовать ее морок,
Взять под руку мать, как слепое дитя,
От противней чадных, от жирных конфорок
Увесть ее на берег мира, хотя
Я знаю: он будет ей чуден и жуток,
Тот солнечный берег житейской реки…
Слепую от шор, охромевшую в путах,
Я все ж поведу ее ей вопреки!
1933
Метки:
