юбка-27
Владимир Волегов. Обсуждение на LiveInternet - Российский Сервис Онлайн-Дневников
www.liveinternet.ru
********
ЮБКА
юбки складчатые, пышные,\ немцы, венгры, чехи стали, и\ звуки грянули не лишние.\ Ерьте ващасти и диста,\ мела агати пирет,\ амде ужны амониста,\ рагни огдани адет. Владимир Гандельсман Из сборника ?Эдип? 1998 Стихи 1995-1998 Ноябрь. Праздничный концерт
Стали юбки короче, а ноги не стали короче:Я снимаю их всех, я почти режиссер "Казановы",\Я не лучше того, кто впотьмах на "Калигулу" дрочит,\Я не хуже другого, и в рифму проставлено слово. Александр Леонтьев Из книги ? ВРЕМЕНА ГОДА? 1993 LOS CAPRICHOS Л. Вахрамееву
Шелест юбок, \ Еще вчера незнакомых - \ Командировка... Михаил Бару. Из СБОРНИКА "ВАЛЬПУРГЕНОВА НОЧЬ" \\Из цикла “Сквозь адюльтернии к звездам”
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ, 1999 (ЕВТУШЕНКО)
СЕРГЕЙ РАФАЛЬСКИЙ
1896,с. Холонево Волынской губ. — 1981, Париж
В русской зарубежной литературе был одним из заметных политических публицистов; лишь после его
смерти как-то вспомнили, что и поэтом он был незаурядным. Выходец из священнической украинской
семьи, некоторое время воевавший в армии генерала Врангеля; позже вернулся на родную Волынь —
и в результате пересмотра границ оказался в Польше, в эмиграции. Затем перебрался в Прагу, где был
одним из основателей ?Скита поэтов? вместе с Вяч. Лебедевым и А. Эйснером,— ?звездой? этого
объединения. В 20-е годы много печатался, позже оказался в Париже, надолго выпал из литературы,
работал в мастерской по окраске тканей, принадлежавшей поэту Довиду Кнуту. В литературу вернулся
в 1956 году, когда в ?Гранях? была напечатана его повесть ?Искушение отца Афанасия?, затем —
множество статей, стихотворений, поэм, художественной прозы. Посмертно вышли четыре книги
Рафальского, одна из них — ?За чертой? (1983, Париж) — итоговый поэтический сборник.
ЯРМАРКА
На исполинском древке,
ветрам попадая в шаг,
как юбка гулящей девки,
мотался флаг,
а с неба, где гнили остатки
недоеденных солнцем туч,
в ней шарил какой-то гадкий,
откровенно развратный луч.
Но ярмарке что за дело,
чей на небе чудит век —
вспухало, как тесто, и прело
Множество — Человек.
И, спотыкаясь на лампе со свистом,
надрывался во весь вольтаж
громкоговорителя речистого
рекламный раж.
Терзая механическую лиру,
обещал он Городу и Миру:
холодильник, заткнувший за пояс
полярный мороз,
транзистор, способный и мертвых поднять из
могилы,
даже зубы вырывающий пылесос,
даже совесть моющее мыло,
перманентное чудо — в машине для стирки
белья,
столовый сервиз из пластмассы версальней
фарфоровых —
все для дела, уюта, забавы, жилья —
для каждого пола, для всякого норова.
И, в это богатство вещное
упав, тонуло, как в жирном иле,
все то вечное,
чем люди когда-то жили.
И хотя современное многим не нравилось
по сравнению с духовным прошлым —
каждый, как правило,
предпочитал оставаться пошлым...
Михаил Кузмин (1872-1936) Стихотворения
Сб. Эхо. Стихи 1921
Романс[87]*
Оно самой мне непонятно,
Но как же спрашивать его?
Оно лепечет еле внятно,
И мне ужасно неприятно
Не знать, люблю ли я кого.
(К Арженору)
Покуда я резва, невинна,
Покуда бегать я люблю,
Я не привыкла к юбке длинной,
Мне скучно от прогулки чинной,
Но ради вас я все стерплю.
(К Тьерри)
День целый с вами б я играла
(Кто хочет, сердце разбери!)
Как куклу, вас бы одевала,
И раздевала, целовала
И тискала бы вас, Тьерри.
(К обоим)
?Спросите сердце?, — говорите,
Мой ожидая приговор.
Я спрашивала уж, простите:
Оно молчит, дрожа на нити,
Иль шепчет непонятный вздор.
1917
Илья Селъвинский СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
БАЛЛАДА О БАРАБАНЩИКЕ
Крала баба грузди,
Крала баба грузди,
Крала баба бо-бы и го-рох.
Да в ковыле бобыли-то были:
Брали бабу на курок.
Были бобыли-то,
Были бобыли-то,
Были бобыли-то
Злы, как бес.
Была баба в шубке,
Была баба в юбке,
Была баба в панталонах,
Стала — без.
Вот
Ведь
Вид.
Баба была ряба,
Но боялась баба:
?Эх, кабы хотя ба
Помог ба бог?.
Но заместо бога
Брел по эпохе
Паренек убогий —
В барабане бок.
Был он, паря, ранен,
По-на поле брани,
Спал на барабане,
Пёр на пункт.
Вдруг заметил из кустов он,
Будто кто-то арестован,
Да не нашею командой —
Что такое? Бунт?
Сел против бражки,
Снял барабашку,
Сам себе скомандовал:
?Крой!?
В бурый бок
барабанной
перепонки
барабана
вбарабанил
барабанщик
барабанный
бой.
Дрррроби рокот орлий
Прокатился в горле.
339
Илья Сельвинский
Думали, померли
Бобыли —
Рухнули рядами
С траурными ртами
Подле голой дамы
— В пыли.
Хрип.
Храп.
Гроп.
Тут барабанщик
Бросил барабанчик,
Выйдя разобрать их
В короткий срок:
Бабе отдал шубку,
Бабе отдал юбку,
А бобылям-то бобы да горох...
?Вы,— говорит,— баба,
Действовали слабо.
Выразился я ба:
Анархицкая борьба.
Погоди, бабеха:
Ликвиднем царя Гороха,
Тогда пузырься от гороха,
Как барабан?.
Барабаны в банте,
Славу барабаньте!
Барабарабаньте
Во весь. Свой. Раж.
Ни
В Провансе,
Ни
В Брабанте
Нет барабанщиков
Таких. Как. Наш.
1931
ЧАСТУШКИ, АВТОР НЕ ИЗВЕСТЕН
* * *
Объявилась нова мода —
Шерстяные юбки шить,
Стали нашенски девчонки
Политических любить.
Александр Петров, Сербия Из русских стихов АРИОН 2013
ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ СЛАВЯНСКИХЯЗЫКОВ
Дым табачный. Дебаты. Как студентам солнечной Каролины
преподавать язык полночной страны,
грамматику пастухов и волков,
которые пишут — как поют,
и говорят так, словно пишут когтем
на коже?
Как накинуть узду и набросить седло
на семь падежей, которые водятся с Богом
и с нищими, носят имена
любви, рожденья, крещенья,
учат добру, обличают грех
и указывают нам место, где
из земли взятый возвращается в землю?
Во главе с деканом двенадцать преподавателей
обсуждают стратегию преподавания.
Наши лица краснеют,
словно мы месим хлеб или давим
виноградные гроздья.
Сможем ли мы утолить чью-нибудь жажду
чистыми предложениями?
Залечить разжеванным знанием
чью-то рану?
Мы глядим друг на друга,
видим ртов беспрерывное движенье,
загипнотизированные пляской челюстей
и театром теней
темных и светлых гласных.
Любовники, мужья, отцы, мы не видим
как луч солнца играет на белой стене
и на зимних волосах беременной студентки,
сидящей отдельно, возле окна.
Ее язычок, словно красная ящерка,
то высовывается изо рта, то снова прячется,
она с недоверием смотрит на нас,
но постепенно осмелев, начинает свой номер:
достает помаду, мажет губы,
чертит в воздухе силуэт розы…
Наши головы еще в облаках,
но наши рубашки, брюки, юбки, туфли
отмечают
колебание почвы…
Молчанье. И вот уже расширяются легкие,
в глазах появляются образы
седой бороды и дерзкого паруса…
Трава на столе сгибается
под давлением наших локтей,
а ступни упираются
в теплые камни пола…
На поверхности еще разговор о приемах —
о стрелке прибора, об измерениях,
но под глубоковатой роговицей —
кольцо и биение крови… Мое ухо
прижимается к ее округлившемуся животу — оно слышит
плач ребенка, который требует,
чтоб его включили в учебные планы,
в программу преподавания славянских языков
в солнечной Каролине.
1979
Пеpевод Музы Павловой
Строфы века. Антология русской поэзии 1999(Евтушенко)
ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ
1910,Зайсан Воет.-Казахстанская обл.—1937
Отец и мать Павла Васильева — выходцы из семиреченских казаков. Сам он был матросом, старателем на Лене, о чем написал две книги очерков. В 1928 году переехал в Москву, учился в Высшем
литературно-художественном институте имени В. Я. Брюсова. Сочными мощными мазками он передал
дух казацкой вольницы Семиречья, но в этнографическую идеализацию не впадал. Он показал, как
этот хмель завоевательства переходил иногда в звериную жестокость. Стихи о Наталье написаны как
будто малявинской кистью. Шедевр Васильева ?Принц Фома?, ритмически перекликающийся с ?Федей
Косопузом? Садовского, был для меня всегда уроком балладного мастерства. Васильев был неудержим
в своих юношеских выходках, щеголяя в московских литературных кругах степной необузданностью.
После статьи Горького ?О литературных забавах? он стал мишенью слишком заметной, чтобы в нее не
выстрелить. Васильев — поэт буйной живописной экспрессии. Лучшее произведение — ?Соляной
бунт?. Погиб в результате репрессий. Посмертно реабилитирован.
СОЛЯНОЙ БУНТ
(отрывок)
СВАДЬБА
Желтыми крыльями машет крыльцо,
Желтым крылом
Собирает народ,
Гроздью серебряных бубенцов
Свадьба
Над головою
Трясет.
Легок бубенец,
Мала тягота,—
Любой бубенец —
Божья ягода.
На дуге растет,
На березовой,
А крыта дуга
Краской розовой,
В Куяндах дуга
Облюбована,
Розой крупною
Размалевана.
Свадебный хмель
Тяжелей венцов,
День-от свадебный
Вдосталь пьян.
Горстью серебряных бубенцов
Свадьба швыряется
В синь туман.
Девьей косой
Перекручен бич,
Сбруя в звездах,
В татарских, литых.
ВЪтал на телеге
Корнила Ильич.
— Батюшки — светы! Чем не жених!
Синий пиджак, что небо, на нем,
Будто одет на дерево,—
Андель с приказчиком вдвоем
Плечи ему обмеривал.
Кудерь табашний —
На самую бровь,
Да на лампасах —
Собачья кровь.
Кони! Настоялые,
Буланые, чалые...
Для забавы жарки
Пегаши да карьки,
Проплясали целый день —
Хорошая масть игрень:
У черта подкована,
Цыганом ворована,
Бочкой не калечена,
Бабьим пальцем мечена,
Собакам не вынюхать
Тропота да иноходь!
А у невестоньки
Личико бе-е-ло,
Глазыньки те-емные...
—Видно, ждет...
—Ты бы, Анастасьюшка, песню спела?
—Голос у невестоньки — чистый мед...
—Ты бы, Анастасьюшка, лучше спела?
—Сколько лет невесте?
—Шашнадцатый год.
Шестнадцатый год. Девка босая,
Трепаная коса,
Самая белая в Атбасаре,
Самая спелая, хоть боса.
Самая смородина Настя Босая:
Родинка у губ,
До пяты коса.
Самый чубатый в Атбасаре
Гармонист ушел на баса.
Он там ходил,
Размалина,
Долга-а,
На нижних водах,
На басах,
И потом
Вывел саратовскую,
Чтобы Волга
Взаплески здоровалась с Иртышом.
И за те басы,
За тоску-грустёбу
Поднесли чубатому
Водки бас1,
Чтобы, размалина,
Взаплески, чтобы
Пальцы по ладам,
Размалина,
В пляс:
Сапоги за юбкою,
Голубь за голубкою,
Зоб раздув,
Голубь за голубкою,
Сапоги за юбкою
За ситцевой вьюгою,
Голубь за подругою,
Книзу клюв.
Сапоги за юбкою
Напролом,
Голубь за голубкою,
Чертя крылом.
Каблуки — тонки,
На полет легки,
Поднялась на носки —
Все у-ви-дела!
А гостей понаехало полный дом:
Устюжанины,
Меньшиковы,
Ярковы.
Машет свадьба
Узорчатым подолом,
И в ушах у нее
Не серьги — подковы.
1933
Василий Бетаки (1930-2013) За полвека 2010 КОЕ-ЧТО ИЗ ПЕРЕВОДОВ С АНГЛИЙСКОГО
СИЛЬВИЯ ПЛАТ
362.
ТУДА
Далеко ли ещё?
Далеко ли?
Колёса Круппа крутятся.
И в центре этой крутящейся воли —
Рожи горилл оголтелые.
Стук не устаёт, выбивая
С громкостью пушек:
"Нету его, нету его, нету…"
Это Россия. Это —
То, через что должна я
Пройти. Я тащу своё тело —
Та ли война, или другая —
Через солому теплушек…
Взятку дать? Вздор!
Да и что едят эти колёса, колёса,
Закреплённые на дугах рессор,
Ненасытные боги?
Отпустить серебряный поводок воли?
Далеко ли ещё?
Далеко ли?
Неумолимые боги
Знают только одно: "туда".
Я — опущенное письмо.
Я лечу к какому-то имени
И к двум глазам. Ну да,
Может, к себе самой?
Будет ли там хлеб,
Будет ли там тепло?
Грязь. Тут такая грязь!
Остановка в поле.
Не слазь!
Далеко ли?…
Медсёстры проходят ритуалы
Омовенья под кранами.
Вода — как монашеские вуали.
Сёстры прикасаются к раненым.
Кровь и поныне вперёд посылает мужчин,
(их ведь всегда посылали…).
Палатки. Кукольный госпиталь.
Крики. Оттуда ли?
Снаружи
Руки да ноги валяются грудами.
А мужчин, точнее то, что
Осталось от них — ведь ни один не цел —
Эта кровь толкает вперёд, вперёд
Эти поршни —
В следующую милю,
В следующий час, день, год…
Несколько поколений сломанных стрел.
Далеко ли?
Далеко ли ещё? Не знаю…
На ногах у меня грязь,
Красная, скользкая, густая —
С этой земли я встаю в агонии,
Я ребро адамово,
Не в силах стереть ничего — ни
Прошлое, ни саму себя я.
Паровоз оскалился, дышит, пар выпуская —
Зубы дьявола…
Я в вагоне.
В конце всего этого есть минута такая —
Капля росы без боли…
Далеко ли ещё?
Далеко ли?
Как невелико, как незаметно
Это место, куда я…
Но отчего все эти препятствия?
Не знаю. Тело
Женщины.
Юбки обгорелые. Маска смертная.
Люди в чёрном.
Кто-то над ней молитвы читает.
Дети в венках из цветов.
Грохот взрывов,
Щёлканье ружей мелкое.
Нас опять огонь разделяет.
Неужели нет спокойного места,
Которое просто
Образовалось бы в воздухе,
Так чтоб никто до него не дотронулся?
Не бывает!
Поезд
Тащит себя и вопит,
Этот зверь знает только движенье,
Только алчное "туда, туда, туда"…
Вспышки освещают лицо в пятнах красных и чёрных…
Я похороню раненых,
Сосчитаю и похороню мёртвых,
Пусть их души
Корчатся в росах очищенья.
И фимиам испарится из моего следа.
Качаются вагоны.
Да это ведь колыбели! Это —
Я вылупляюсь из коконов прошлого,
Из этих лиц, тоски, досок, бинта —
И вот из чёрного вагона, переехавшего Лету,
Выхожу к тебе, как младенец чиста.
6 ноября 1962 г.
МАРК ТАРЛОВСКИЙ. Из кн. ?МОЛЧАЛИВЫЙ ПОЛЕТ? 2009
Внемлет певцу иронический сад,
В пышных руладах солист утопает,
Роза кивает ему невпопад,
Ибо в гармонии не понимает…
Лира[3]
Наскучив праздным ремеслом,
Поэт закладывает лиру,
И лиру продают на слом
Безжалостному ювелиру.
На этой лире каждый стих
Цветист и сладостно-свирелен,
Как у павлинов перья их,
Как шлейфы у придворных фрейлин.
У каждой девки юбка есть,
У каждой птицы перья длинны,
Но в шлейфе — фрейлинская честь,
И от хвоста живут павлины!
Пусть гордость птичьего двора
Утратит свой придаток лирный —
К ней охладеет детвора,
Ее зарежет повар жирный…
Пусть фаворитка короля
Со шлейфом-лирой разлучится —
Король ответит ?тру-ля-ля!?
И за другой приволочится…
Но лирик дышит, господа!
Товарищи, он жив как будто!
Не отбирайте ж навсегда
Его святого атрибута!
Он будет снова свят и чтим,
Когда с воинственного шпица
Кудахтаньем его литым
Павлинья линька завершится!..
19 августа 1927
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
АЛЕКСАНДР КОВАЛЕНКОВ
1911,Новгород — 1971
Родился в семье служащего. Окончил сценарное отделение ВГИКа. Начал печататься в 1929-м. Пер-
вый сборник стихов ?Зеленый берег? вышел в 1935 году. Во время войны был на Карельском фронте.
Мягкий лирик, сохранивший акварельность письма и в сталинские времена: ?Можно было пить
с ладони свежесть облачных высот, от которой на газоне все на цыпочки встает?. В ночь смерти
Сталина был на короткое время арестован. Будучи преподавателем Литинститута, славился своей
поэтической начитанностью, иногда доходящей почти до мании выискивания заимствований. Вместе
с Е. Винокуровым составил первую послевоенную антологию поэзии (1917—1957), впервые включив
в нее только что реабилитированных Б. Корнилова, П. Васильева, Я. Смелякова и молодых Евтушенко и Р. Рождественского. Тогдашних составителей нельзя обвинять в том, что в ту антологию не были
включены ни Мандельштам, ни поэты эмиграции. Цензура смягчилась, но действовала.
* * *
Случалось ли вам собирать грибы
В лесу, где тропинки протоптаны лешим?
Где кони тумана встают на дыбы
В проемах полян и зеленых проплешин?
Известно ли вам, как старик подосиновик
В траву загоняет свою детвору,
Как в желтых платочках и ярко-малиновых
Ведут хоровод сыроежки в бору?
Видали ли вы, как под хвойною крышей
Гуляет в сапожках сафьяновых рыжик,
И гриб-боровик входит в сумрак глубокий,
За юбки молоденьких елок держась?
Ложилась ли вам на горячие щеки
Лесных паутинок прохладная вязь?
А если вам это знакомо и дорого,
То, значит, вы знаете, как хороши
Внезапные встречи средь хвойного шороха
В лесу, где, казалось бы, нет ни души...
1940
Всеволод ЕМЕЛИН ЛИЛИ МАРЛЕН
(Колыбельная бедных — 2)
(с немецкого)
Н. М.
Где под вечер страшно
Выйти без дружков,
Где пятиэтажки
Не сломал Лужков,
Среди слёз и мата,
Сразу за пивной,
У военкомата
Ты стоишь со мной.
Глаза цвета стали,
Юбка до колен.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен.
У военкомата
Крашеных ворот
Знают все ребята,
Как берёшь ты в рот,
Как, глотая сперму,
Крутишь головой.
Я твой не сто первый
И не сто второй.
Всем у нас в квартале
Ты сосала член.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен.
Но пришла сюда ты
На рассвете дня
Провожать в солдаты
Всё-таки меня.
Строятся рядами,
Слушают приказ
Парни с рюкзаками
В брюках "Adidas".
Выдадут и каску
И противогаз,
На фронтир кавказский
Отправляют нас.
Эх, мотопехота —
Пташки на броне,
Ждите груз двухсотый
В милой стороне.
Снайпершей-эстонкой
Буду ль я убит,
Глотку ль, как сгущёнку,
Вскроет ваххабит.
Слыша взрыв фугаса,
Заглянув в кювет,
Парни моё мясо
Соберут в пакет.
Вот настанет лето,
Птицы прилетят,
Я вернусь одетый
В цинковый наряд.
Ты мне на вокзале
Не устроишь сцен.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен.
Смятыми цветами
Жмёшься у перил,
Их твой новый парень
Тебе подарил.
Эх, тычинки, пестик,
Прижимай к груди,
И он грузом двести
Станет, подожди.
Будет тот же финиш —
Цинковый сугроб.
Ты букетик кинешь
На тяжелый гроб.
И прощу тогда я
Тысячу измен.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен!
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
НИНА ЭСКОВИЧ
р. 1911, Рославль Смоленской губ.
Поэтесса с очень своим, очень еврейско-русским воздухом стихов. Первый сборпик стихотворений
издала в 1965 году в Москве — ?Лебяжий рукав?.
КВАРТИРАНТКА
Давным-давно, еще во время оно,
жила на свете лилия Сарона.
Я думаю, что роза тоже есть.
...А было мне годков неполных шесть,
И я была гонима этой розой,
торговкой квасом,
пламенноволосой
и меднолицей розой, распаленной
просторными базарными ветрами.
Не будучи библейскою гуленой,
Она вставала ранними утрами.
Затем, что бог не сыпал с неба манны
для вдовой нашей квартирантки Ханы!
Вокруг ее широкой красной юбки
детей пасется двоечка.
Одна —
весь день жует, но вечно голодна.
У меньшего — запаздывают зубки.
За пологом — такой же юбкой вроде —
в подвешенной корзине бельевой,
в горячей, словно банька в огороде,
хибаре их дворовой угловой —
агукался он редко, односложно.
Как на море, его трясло с утра!
Его качала, сколько было можно
и тоже молча, девочка сестра.
Изюмный квас творенья Ханы Песиной,
воспетый ею,— царское питье!
Звонка она, горласта, Песня песней.
А после — хрипы, кашель, колотье.
А Женька мне:
?У Соломона зубки!?
Я рвусь туда, не требуя наград.
Так не идет же Хана на уступки.
Сует мне свой сушеный виноград
И от себя гоняет неуклонно.
Мой прадед вскинул на нее костыль,
заметив, как
роняю Соломона,
тяжелого, что Ханина бутыль!
И лишь в одном она сказала: ?Не? —
не даст мне больше нянчить Соломона.
...Младенчество нехитрое, нагое!
Давным-давно я в памяти храню
одно никем не понятое горе.
У нас о святках резали свинью.
Я из дому — в ушанке, шубе... Визг
нагнал меня, в ушах моих повис!
Плетусь домой обиженная — словно
моя родня передо мной виновна.
Короткий бунт мой не был обнаружен
родными, что спешили справить ужин.
А Женька пялила глаза — точь-в-точь
изюмины,— моргала ими сонно.
Хотела есть и не спешила прочь.
Она всегда была к раздумью склонна.
Но час придет —
не побегу из дома.
Уже с утра, в предвиденье погрома,
моя родня лампады все заправит,
нательный крестик выпростает мне...
В обед икону молча снимет прадед.
И вот — стоит Пречистая в окне
и слушает, чело склонивши набок.
Спустили пса. Он лаять только мог.
Мигали глазки красные лампадок.
А дверь в чулан загородил комод.
За нею жизнь оцепенела строго,
как будто там ни выдоха, ни вдоха,
чужая мать с детьми не улеглась.
?У нас их нет!? —
беря насильно бога
в свидетели,
моя родня клялась.
Пресыщенный громила дюжий —
косо
поглядывал.
И в той ночи кривой
еще клялись моею белокосой,
нехитрою, курносой головой!
В чепце и в одеялишке суконном
он — розовый — был мокрым,
но спокойным.
Ровесница моя покорна мне.
Ресницами похлопывает сонно...
Растерянный Спаситель наш бесплотный
смолчит,
лампадок сдерживая дрожь.
А я смолчу, сжав кулачишко потный.
Хоть мне самой приставьте к горлу нож!
www.liveinternet.ru
********
ЮБКА
юбки складчатые, пышные,\ немцы, венгры, чехи стали, и\ звуки грянули не лишние.\ Ерьте ващасти и диста,\ мела агати пирет,\ амде ужны амониста,\ рагни огдани адет. Владимир Гандельсман Из сборника ?Эдип? 1998 Стихи 1995-1998 Ноябрь. Праздничный концерт
Стали юбки короче, а ноги не стали короче:Я снимаю их всех, я почти режиссер "Казановы",\Я не лучше того, кто впотьмах на "Калигулу" дрочит,\Я не хуже другого, и в рифму проставлено слово. Александр Леонтьев Из книги ? ВРЕМЕНА ГОДА? 1993 LOS CAPRICHOS Л. Вахрамееву
Шелест юбок, \ Еще вчера незнакомых - \ Командировка... Михаил Бару. Из СБОРНИКА "ВАЛЬПУРГЕНОВА НОЧЬ" \\Из цикла “Сквозь адюльтернии к звездам”
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ, 1999 (ЕВТУШЕНКО)
СЕРГЕЙ РАФАЛЬСКИЙ
1896,с. Холонево Волынской губ. — 1981, Париж
В русской зарубежной литературе был одним из заметных политических публицистов; лишь после его
смерти как-то вспомнили, что и поэтом он был незаурядным. Выходец из священнической украинской
семьи, некоторое время воевавший в армии генерала Врангеля; позже вернулся на родную Волынь —
и в результате пересмотра границ оказался в Польше, в эмиграции. Затем перебрался в Прагу, где был
одним из основателей ?Скита поэтов? вместе с Вяч. Лебедевым и А. Эйснером,— ?звездой? этого
объединения. В 20-е годы много печатался, позже оказался в Париже, надолго выпал из литературы,
работал в мастерской по окраске тканей, принадлежавшей поэту Довиду Кнуту. В литературу вернулся
в 1956 году, когда в ?Гранях? была напечатана его повесть ?Искушение отца Афанасия?, затем —
множество статей, стихотворений, поэм, художественной прозы. Посмертно вышли четыре книги
Рафальского, одна из них — ?За чертой? (1983, Париж) — итоговый поэтический сборник.
ЯРМАРКА
На исполинском древке,
ветрам попадая в шаг,
как юбка гулящей девки,
мотался флаг,
а с неба, где гнили остатки
недоеденных солнцем туч,
в ней шарил какой-то гадкий,
откровенно развратный луч.
Но ярмарке что за дело,
чей на небе чудит век —
вспухало, как тесто, и прело
Множество — Человек.
И, спотыкаясь на лампе со свистом,
надрывался во весь вольтаж
громкоговорителя речистого
рекламный раж.
Терзая механическую лиру,
обещал он Городу и Миру:
холодильник, заткнувший за пояс
полярный мороз,
транзистор, способный и мертвых поднять из
могилы,
даже зубы вырывающий пылесос,
даже совесть моющее мыло,
перманентное чудо — в машине для стирки
белья,
столовый сервиз из пластмассы версальней
фарфоровых —
все для дела, уюта, забавы, жилья —
для каждого пола, для всякого норова.
И, в это богатство вещное
упав, тонуло, как в жирном иле,
все то вечное,
чем люди когда-то жили.
И хотя современное многим не нравилось
по сравнению с духовным прошлым —
каждый, как правило,
предпочитал оставаться пошлым...
Михаил Кузмин (1872-1936) Стихотворения
Сб. Эхо. Стихи 1921
Романс[87]*
Оно самой мне непонятно,
Но как же спрашивать его?
Оно лепечет еле внятно,
И мне ужасно неприятно
Не знать, люблю ли я кого.
(К Арженору)
Покуда я резва, невинна,
Покуда бегать я люблю,
Я не привыкла к юбке длинной,
Мне скучно от прогулки чинной,
Но ради вас я все стерплю.
(К Тьерри)
День целый с вами б я играла
(Кто хочет, сердце разбери!)
Как куклу, вас бы одевала,
И раздевала, целовала
И тискала бы вас, Тьерри.
(К обоим)
?Спросите сердце?, — говорите,
Мой ожидая приговор.
Я спрашивала уж, простите:
Оно молчит, дрожа на нити,
Иль шепчет непонятный вздор.
1917
Илья Селъвинский СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
БАЛЛАДА О БАРАБАНЩИКЕ
Крала баба грузди,
Крала баба грузди,
Крала баба бо-бы и го-рох.
Да в ковыле бобыли-то были:
Брали бабу на курок.
Были бобыли-то,
Были бобыли-то,
Были бобыли-то
Злы, как бес.
Была баба в шубке,
Была баба в юбке,
Была баба в панталонах,
Стала — без.
Вот
Ведь
Вид.
Баба была ряба,
Но боялась баба:
?Эх, кабы хотя ба
Помог ба бог?.
Но заместо бога
Брел по эпохе
Паренек убогий —
В барабане бок.
Был он, паря, ранен,
По-на поле брани,
Спал на барабане,
Пёр на пункт.
Вдруг заметил из кустов он,
Будто кто-то арестован,
Да не нашею командой —
Что такое? Бунт?
Сел против бражки,
Снял барабашку,
Сам себе скомандовал:
?Крой!?
В бурый бок
барабанной
перепонки
барабана
вбарабанил
барабанщик
барабанный
бой.
Дрррроби рокот орлий
Прокатился в горле.
339
Илья Сельвинский
Думали, померли
Бобыли —
Рухнули рядами
С траурными ртами
Подле голой дамы
— В пыли.
Хрип.
Храп.
Гроп.
Тут барабанщик
Бросил барабанчик,
Выйдя разобрать их
В короткий срок:
Бабе отдал шубку,
Бабе отдал юбку,
А бобылям-то бобы да горох...
?Вы,— говорит,— баба,
Действовали слабо.
Выразился я ба:
Анархицкая борьба.
Погоди, бабеха:
Ликвиднем царя Гороха,
Тогда пузырься от гороха,
Как барабан?.
Барабаны в банте,
Славу барабаньте!
Барабарабаньте
Во весь. Свой. Раж.
Ни
В Провансе,
Ни
В Брабанте
Нет барабанщиков
Таких. Как. Наш.
1931
ЧАСТУШКИ, АВТОР НЕ ИЗВЕСТЕН
* * *
Объявилась нова мода —
Шерстяные юбки шить,
Стали нашенски девчонки
Политических любить.
Александр Петров, Сербия Из русских стихов АРИОН 2013
ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ СЛАВЯНСКИХЯЗЫКОВ
Дым табачный. Дебаты. Как студентам солнечной Каролины
преподавать язык полночной страны,
грамматику пастухов и волков,
которые пишут — как поют,
и говорят так, словно пишут когтем
на коже?
Как накинуть узду и набросить седло
на семь падежей, которые водятся с Богом
и с нищими, носят имена
любви, рожденья, крещенья,
учат добру, обличают грех
и указывают нам место, где
из земли взятый возвращается в землю?
Во главе с деканом двенадцать преподавателей
обсуждают стратегию преподавания.
Наши лица краснеют,
словно мы месим хлеб или давим
виноградные гроздья.
Сможем ли мы утолить чью-нибудь жажду
чистыми предложениями?
Залечить разжеванным знанием
чью-то рану?
Мы глядим друг на друга,
видим ртов беспрерывное движенье,
загипнотизированные пляской челюстей
и театром теней
темных и светлых гласных.
Любовники, мужья, отцы, мы не видим
как луч солнца играет на белой стене
и на зимних волосах беременной студентки,
сидящей отдельно, возле окна.
Ее язычок, словно красная ящерка,
то высовывается изо рта, то снова прячется,
она с недоверием смотрит на нас,
но постепенно осмелев, начинает свой номер:
достает помаду, мажет губы,
чертит в воздухе силуэт розы…
Наши головы еще в облаках,
но наши рубашки, брюки, юбки, туфли
отмечают
колебание почвы…
Молчанье. И вот уже расширяются легкие,
в глазах появляются образы
седой бороды и дерзкого паруса…
Трава на столе сгибается
под давлением наших локтей,
а ступни упираются
в теплые камни пола…
На поверхности еще разговор о приемах —
о стрелке прибора, об измерениях,
но под глубоковатой роговицей —
кольцо и биение крови… Мое ухо
прижимается к ее округлившемуся животу — оно слышит
плач ребенка, который требует,
чтоб его включили в учебные планы,
в программу преподавания славянских языков
в солнечной Каролине.
1979
Пеpевод Музы Павловой
Строфы века. Антология русской поэзии 1999(Евтушенко)
ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ
1910,Зайсан Воет.-Казахстанская обл.—1937
Отец и мать Павла Васильева — выходцы из семиреченских казаков. Сам он был матросом, старателем на Лене, о чем написал две книги очерков. В 1928 году переехал в Москву, учился в Высшем
литературно-художественном институте имени В. Я. Брюсова. Сочными мощными мазками он передал
дух казацкой вольницы Семиречья, но в этнографическую идеализацию не впадал. Он показал, как
этот хмель завоевательства переходил иногда в звериную жестокость. Стихи о Наталье написаны как
будто малявинской кистью. Шедевр Васильева ?Принц Фома?, ритмически перекликающийся с ?Федей
Косопузом? Садовского, был для меня всегда уроком балладного мастерства. Васильев был неудержим
в своих юношеских выходках, щеголяя в московских литературных кругах степной необузданностью.
После статьи Горького ?О литературных забавах? он стал мишенью слишком заметной, чтобы в нее не
выстрелить. Васильев — поэт буйной живописной экспрессии. Лучшее произведение — ?Соляной
бунт?. Погиб в результате репрессий. Посмертно реабилитирован.
СОЛЯНОЙ БУНТ
(отрывок)
СВАДЬБА
Желтыми крыльями машет крыльцо,
Желтым крылом
Собирает народ,
Гроздью серебряных бубенцов
Свадьба
Над головою
Трясет.
Легок бубенец,
Мала тягота,—
Любой бубенец —
Божья ягода.
На дуге растет,
На березовой,
А крыта дуга
Краской розовой,
В Куяндах дуга
Облюбована,
Розой крупною
Размалевана.
Свадебный хмель
Тяжелей венцов,
День-от свадебный
Вдосталь пьян.
Горстью серебряных бубенцов
Свадьба швыряется
В синь туман.
Девьей косой
Перекручен бич,
Сбруя в звездах,
В татарских, литых.
ВЪтал на телеге
Корнила Ильич.
— Батюшки — светы! Чем не жених!
Синий пиджак, что небо, на нем,
Будто одет на дерево,—
Андель с приказчиком вдвоем
Плечи ему обмеривал.
Кудерь табашний —
На самую бровь,
Да на лампасах —
Собачья кровь.
Кони! Настоялые,
Буланые, чалые...
Для забавы жарки
Пегаши да карьки,
Проплясали целый день —
Хорошая масть игрень:
У черта подкована,
Цыганом ворована,
Бочкой не калечена,
Бабьим пальцем мечена,
Собакам не вынюхать
Тропота да иноходь!
А у невестоньки
Личико бе-е-ло,
Глазыньки те-емные...
—Видно, ждет...
—Ты бы, Анастасьюшка, песню спела?
—Голос у невестоньки — чистый мед...
—Ты бы, Анастасьюшка, лучше спела?
—Сколько лет невесте?
—Шашнадцатый год.
Шестнадцатый год. Девка босая,
Трепаная коса,
Самая белая в Атбасаре,
Самая спелая, хоть боса.
Самая смородина Настя Босая:
Родинка у губ,
До пяты коса.
Самый чубатый в Атбасаре
Гармонист ушел на баса.
Он там ходил,
Размалина,
Долга-а,
На нижних водах,
На басах,
И потом
Вывел саратовскую,
Чтобы Волга
Взаплески здоровалась с Иртышом.
И за те басы,
За тоску-грустёбу
Поднесли чубатому
Водки бас1,
Чтобы, размалина,
Взаплески, чтобы
Пальцы по ладам,
Размалина,
В пляс:
Сапоги за юбкою,
Голубь за голубкою,
Зоб раздув,
Голубь за голубкою,
Сапоги за юбкою
За ситцевой вьюгою,
Голубь за подругою,
Книзу клюв.
Сапоги за юбкою
Напролом,
Голубь за голубкою,
Чертя крылом.
Каблуки — тонки,
На полет легки,
Поднялась на носки —
Все у-ви-дела!
А гостей понаехало полный дом:
Устюжанины,
Меньшиковы,
Ярковы.
Машет свадьба
Узорчатым подолом,
И в ушах у нее
Не серьги — подковы.
1933
Василий Бетаки (1930-2013) За полвека 2010 КОЕ-ЧТО ИЗ ПЕРЕВОДОВ С АНГЛИЙСКОГО
СИЛЬВИЯ ПЛАТ
362.
ТУДА
Далеко ли ещё?
Далеко ли?
Колёса Круппа крутятся.
И в центре этой крутящейся воли —
Рожи горилл оголтелые.
Стук не устаёт, выбивая
С громкостью пушек:
"Нету его, нету его, нету…"
Это Россия. Это —
То, через что должна я
Пройти. Я тащу своё тело —
Та ли война, или другая —
Через солому теплушек…
Взятку дать? Вздор!
Да и что едят эти колёса, колёса,
Закреплённые на дугах рессор,
Ненасытные боги?
Отпустить серебряный поводок воли?
Далеко ли ещё?
Далеко ли?
Неумолимые боги
Знают только одно: "туда".
Я — опущенное письмо.
Я лечу к какому-то имени
И к двум глазам. Ну да,
Может, к себе самой?
Будет ли там хлеб,
Будет ли там тепло?
Грязь. Тут такая грязь!
Остановка в поле.
Не слазь!
Далеко ли?…
Медсёстры проходят ритуалы
Омовенья под кранами.
Вода — как монашеские вуали.
Сёстры прикасаются к раненым.
Кровь и поныне вперёд посылает мужчин,
(их ведь всегда посылали…).
Палатки. Кукольный госпиталь.
Крики. Оттуда ли?
Снаружи
Руки да ноги валяются грудами.
А мужчин, точнее то, что
Осталось от них — ведь ни один не цел —
Эта кровь толкает вперёд, вперёд
Эти поршни —
В следующую милю,
В следующий час, день, год…
Несколько поколений сломанных стрел.
Далеко ли?
Далеко ли ещё? Не знаю…
На ногах у меня грязь,
Красная, скользкая, густая —
С этой земли я встаю в агонии,
Я ребро адамово,
Не в силах стереть ничего — ни
Прошлое, ни саму себя я.
Паровоз оскалился, дышит, пар выпуская —
Зубы дьявола…
Я в вагоне.
В конце всего этого есть минута такая —
Капля росы без боли…
Далеко ли ещё?
Далеко ли?
Как невелико, как незаметно
Это место, куда я…
Но отчего все эти препятствия?
Не знаю. Тело
Женщины.
Юбки обгорелые. Маска смертная.
Люди в чёрном.
Кто-то над ней молитвы читает.
Дети в венках из цветов.
Грохот взрывов,
Щёлканье ружей мелкое.
Нас опять огонь разделяет.
Неужели нет спокойного места,
Которое просто
Образовалось бы в воздухе,
Так чтоб никто до него не дотронулся?
Не бывает!
Поезд
Тащит себя и вопит,
Этот зверь знает только движенье,
Только алчное "туда, туда, туда"…
Вспышки освещают лицо в пятнах красных и чёрных…
Я похороню раненых,
Сосчитаю и похороню мёртвых,
Пусть их души
Корчатся в росах очищенья.
И фимиам испарится из моего следа.
Качаются вагоны.
Да это ведь колыбели! Это —
Я вылупляюсь из коконов прошлого,
Из этих лиц, тоски, досок, бинта —
И вот из чёрного вагона, переехавшего Лету,
Выхожу к тебе, как младенец чиста.
6 ноября 1962 г.
МАРК ТАРЛОВСКИЙ. Из кн. ?МОЛЧАЛИВЫЙ ПОЛЕТ? 2009
Внемлет певцу иронический сад,
В пышных руладах солист утопает,
Роза кивает ему невпопад,
Ибо в гармонии не понимает…
Лира[3]
Наскучив праздным ремеслом,
Поэт закладывает лиру,
И лиру продают на слом
Безжалостному ювелиру.
На этой лире каждый стих
Цветист и сладостно-свирелен,
Как у павлинов перья их,
Как шлейфы у придворных фрейлин.
У каждой девки юбка есть,
У каждой птицы перья длинны,
Но в шлейфе — фрейлинская честь,
И от хвоста живут павлины!
Пусть гордость птичьего двора
Утратит свой придаток лирный —
К ней охладеет детвора,
Ее зарежет повар жирный…
Пусть фаворитка короля
Со шлейфом-лирой разлучится —
Король ответит ?тру-ля-ля!?
И за другой приволочится…
Но лирик дышит, господа!
Товарищи, он жив как будто!
Не отбирайте ж навсегда
Его святого атрибута!
Он будет снова свят и чтим,
Когда с воинственного шпица
Кудахтаньем его литым
Павлинья линька завершится!..
19 августа 1927
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
АЛЕКСАНДР КОВАЛЕНКОВ
1911,Новгород — 1971
Родился в семье служащего. Окончил сценарное отделение ВГИКа. Начал печататься в 1929-м. Пер-
вый сборник стихов ?Зеленый берег? вышел в 1935 году. Во время войны был на Карельском фронте.
Мягкий лирик, сохранивший акварельность письма и в сталинские времена: ?Можно было пить
с ладони свежесть облачных высот, от которой на газоне все на цыпочки встает?. В ночь смерти
Сталина был на короткое время арестован. Будучи преподавателем Литинститута, славился своей
поэтической начитанностью, иногда доходящей почти до мании выискивания заимствований. Вместе
с Е. Винокуровым составил первую послевоенную антологию поэзии (1917—1957), впервые включив
в нее только что реабилитированных Б. Корнилова, П. Васильева, Я. Смелякова и молодых Евтушенко и Р. Рождественского. Тогдашних составителей нельзя обвинять в том, что в ту антологию не были
включены ни Мандельштам, ни поэты эмиграции. Цензура смягчилась, но действовала.
* * *
Случалось ли вам собирать грибы
В лесу, где тропинки протоптаны лешим?
Где кони тумана встают на дыбы
В проемах полян и зеленых проплешин?
Известно ли вам, как старик подосиновик
В траву загоняет свою детвору,
Как в желтых платочках и ярко-малиновых
Ведут хоровод сыроежки в бору?
Видали ли вы, как под хвойною крышей
Гуляет в сапожках сафьяновых рыжик,
И гриб-боровик входит в сумрак глубокий,
За юбки молоденьких елок держась?
Ложилась ли вам на горячие щеки
Лесных паутинок прохладная вязь?
А если вам это знакомо и дорого,
То, значит, вы знаете, как хороши
Внезапные встречи средь хвойного шороха
В лесу, где, казалось бы, нет ни души...
1940
Всеволод ЕМЕЛИН ЛИЛИ МАРЛЕН
(Колыбельная бедных — 2)
(с немецкого)
Н. М.
Где под вечер страшно
Выйти без дружков,
Где пятиэтажки
Не сломал Лужков,
Среди слёз и мата,
Сразу за пивной,
У военкомата
Ты стоишь со мной.
Глаза цвета стали,
Юбка до колен.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен.
У военкомата
Крашеных ворот
Знают все ребята,
Как берёшь ты в рот,
Как, глотая сперму,
Крутишь головой.
Я твой не сто первый
И не сто второй.
Всем у нас в квартале
Ты сосала член.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен.
Но пришла сюда ты
На рассвете дня
Провожать в солдаты
Всё-таки меня.
Строятся рядами,
Слушают приказ
Парни с рюкзаками
В брюках "Adidas".
Выдадут и каску
И противогаз,
На фронтир кавказский
Отправляют нас.
Эх, мотопехота —
Пташки на броне,
Ждите груз двухсотый
В милой стороне.
Снайпершей-эстонкой
Буду ль я убит,
Глотку ль, как сгущёнку,
Вскроет ваххабит.
Слыша взрыв фугаса,
Заглянув в кювет,
Парни моё мясо
Соберут в пакет.
Вот настанет лето,
Птицы прилетят,
Я вернусь одетый
В цинковый наряд.
Ты мне на вокзале
Не устроишь сцен.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен.
Смятыми цветами
Жмёшься у перил,
Их твой новый парень
Тебе подарил.
Эх, тычинки, пестик,
Прижимай к груди,
И он грузом двести
Станет, подожди.
Будет тот же финиш —
Цинковый сугроб.
Ты букетик кинешь
На тяжелый гроб.
И прощу тогда я
Тысячу измен.
Нет, не зря прозвали
Тебя Лили Марлен!
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
НИНА ЭСКОВИЧ
р. 1911, Рославль Смоленской губ.
Поэтесса с очень своим, очень еврейско-русским воздухом стихов. Первый сборпик стихотворений
издала в 1965 году в Москве — ?Лебяжий рукав?.
КВАРТИРАНТКА
Давным-давно, еще во время оно,
жила на свете лилия Сарона.
Я думаю, что роза тоже есть.
...А было мне годков неполных шесть,
И я была гонима этой розой,
торговкой квасом,
пламенноволосой
и меднолицей розой, распаленной
просторными базарными ветрами.
Не будучи библейскою гуленой,
Она вставала ранними утрами.
Затем, что бог не сыпал с неба манны
для вдовой нашей квартирантки Ханы!
Вокруг ее широкой красной юбки
детей пасется двоечка.
Одна —
весь день жует, но вечно голодна.
У меньшего — запаздывают зубки.
За пологом — такой же юбкой вроде —
в подвешенной корзине бельевой,
в горячей, словно банька в огороде,
хибаре их дворовой угловой —
агукался он редко, односложно.
Как на море, его трясло с утра!
Его качала, сколько было можно
и тоже молча, девочка сестра.
Изюмный квас творенья Ханы Песиной,
воспетый ею,— царское питье!
Звонка она, горласта, Песня песней.
А после — хрипы, кашель, колотье.
А Женька мне:
?У Соломона зубки!?
Я рвусь туда, не требуя наград.
Так не идет же Хана на уступки.
Сует мне свой сушеный виноград
И от себя гоняет неуклонно.
Мой прадед вскинул на нее костыль,
заметив, как
роняю Соломона,
тяжелого, что Ханина бутыль!
И лишь в одном она сказала: ?Не? —
не даст мне больше нянчить Соломона.
...Младенчество нехитрое, нагое!
Давным-давно я в памяти храню
одно никем не понятое горе.
У нас о святках резали свинью.
Я из дому — в ушанке, шубе... Визг
нагнал меня, в ушах моих повис!
Плетусь домой обиженная — словно
моя родня передо мной виновна.
Короткий бунт мой не был обнаружен
родными, что спешили справить ужин.
А Женька пялила глаза — точь-в-точь
изюмины,— моргала ими сонно.
Хотела есть и не спешила прочь.
Она всегда была к раздумью склонна.
Но час придет —
не побегу из дома.
Уже с утра, в предвиденье погрома,
моя родня лампады все заправит,
нательный крестик выпростает мне...
В обед икону молча снимет прадед.
И вот — стоит Пречистая в окне
и слушает, чело склонивши набок.
Спустили пса. Он лаять только мог.
Мигали глазки красные лампадок.
А дверь в чулан загородил комод.
За нею жизнь оцепенела строго,
как будто там ни выдоха, ни вдоха,
чужая мать с детьми не улеглась.
?У нас их нет!? —
беря насильно бога
в свидетели,
моя родня клялась.
Пресыщенный громила дюжий —
косо
поглядывал.
И в той ночи кривой
еще клялись моею белокосой,
нехитрою, курносой головой!
В чепце и в одеялишке суконном
он — розовый — был мокрым,
но спокойным.
Ровесница моя покорна мне.
Ресницами похлопывает сонно...
Растерянный Спаситель наш бесплотный
смолчит,
лампадок сдерживая дрожь.
А я смолчу, сжав кулачишко потный.
Хоть мне самой приставьте к горлу нож!
Метки:
