юбка-26
как это было,70-е
******
ЮБКА
Она юбки надевала\Из тончайшего пике,\И стихи она писала\На блошином языке:И про ножки, и про ручки,\И про всякие там штучки\Насчет похоти и брака... Николай Олейников 1932 НАДКЛАССОВОЕ ПОСЛАНИЕ (ВЛЮБЛЕННОМУ В ШУРОЧКУ)\Генриху Левину1 по поводу влюбления его в Шурочку Любарскую2
Потянулись тени к югу,\Пополудни чуток сон,\Весь июль искала юбку,\А к утру проснулся он.\Падал пьян, просил прощенья -\Весь подол в его слезах.\Что у девок на коленях,\То у женщин на глазах. Владимир Болотин БАРДЫ РУ Ножки в реку опустила,
Распластан, словно на бегу.\ Как горек этот чуждый кофе,\ Которым губы обожгу.\ И тени в юбках бегают, как тени,\ И песнь слагают, словно тоже были.\ И сладки их бесплодные движения,\ Но больно шелестят их переломанные крылья. Владимир Кучерявкин Из книги ?ТРЕНОЖНИК? 1998
СТРОФЫ ВЕКА
ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ
1895,Одесса —1934, Москва
Псевдоним Эдуарда Георгиевича Дзюбина. Родился в еврейской торговой семье, окончил землемерные
курсы. Начал печататься в 1915 году в одесских альманахах. Воевал в Красной Армии. Вступил
сначала в группу ?Перевал?, затем примкнул к конструктивистам. После его смерти вдова была
репрессирована. Как и его любимый герой Тиль, Багрицкий был одновременно и романтиком,
и человеком земным. Походка его стихов была тоже тильуленшпигелевская — легкая, танцующая,
пружинистая. ?А мы заряжали, смеясь, мушкетоны, и воздух чертили ударами шпаг!?, ?И вред ним —
зеленый снизу, голубой и синий сверху — мир встает огромной птицей, свищет, щелкает, звенит?,
?Жеребец под ним сверкает белым рафинадом?. Но Багрицкий умел писать не только красиво,
а иногда и жестко, почти жестоко: ?Любовь? Но съеденные вшами косы; ключица, выпирающая косо;
прыщи; обмазанный селедкой рот да шеи лошадиный поворот?. Багрицкий принял революцию,
сражался в особых отрядах и, желая идти в ногу со временем, трагически заблуждался вместе с ним.
Блистательный мастер, одаренный редкой чувственной впечатлительностью, Багрицкий иногда срывался в попытках философского осмысления мира. Так, его строки о нашем веке в стихотворении
?ТВС? морально для нас неприемлемы после стольких человеческих трагедий: ?Но если он скажет:
?Солги ? — солги. Но если он скажет: ?Убей ?— убей?. Но нельзя выдавать эти строки, написанные
в 29 году, видимо, во время депрессии (или очередного припадка астмы, от которой поэт и умер), за
философское кредо всей его поэзии, как Пытались это делать некоторые недобросовестные интерпретаторы. Лучшая книга Багрицкого ?Юго-запад?, в которую входит и его поэма ?Дума про Опанаса?,
написанная шевченковской строфикой, а временами и с шевченковской выразительностью. Поэзия
Багрицкого, талантливая, многокрасочная, была в свое время школой мастерства для молодых поэтов
20-х и 30-х годов, многие из этих поэтов взлетели в небо с его доброй ладони. И в этом Багрицкий был
Тилем — не случайно, судя по рассказам, он любил выпускать из клеток певчих птиц на волю.
СУВОРОВ
В серой треуголке, юркий и маленький,
В синей шинели с продранными локтями,—
Он надевал зимой теплые валенки
И укутывал горло шарфами и платками.
В те времена по дорогам скрипели еще
дилижансы,
И кучера сидели на козлах в камзолах
и фетровых шляпах;
По вечерам, в гостиницах, веселые девушки
пели романсы,
И в низких залах струился мятный запах.
Когда вдалеке звучал рожок почтовой
кареты,
На грязных окнах подымались зеленые
шторы,
В темных залах смолкали нежные дуэты,
И раздавался шепот: ?Едет Суворов!?
На узких лестницах шуршали тонкие юбки,
Растворялись ворота услужливыми
казачками,
Краснолицые путники услужливо прятали
трубки,
Обжигая руки горячими угольками.
По вечерам он сидел у погаснувшего камина,
На котором стояли саксонские часы и уродцы
из фарфора,
Читал французский роман, открыв его
с середины,
?О мученьях бедной Жульетты, полюбившей
знатного сеньора?.
Утром, когда пастушьи рожки поют напевней
И толстая служанка стучит по коридору
башмаками,
Он собирался в свои холодные деревни,
Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.
В сморщенных ушах желтели грязные ватки;
Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась
за перила;
Кучер в синем кафтане стегал рыжую
лошадку,
И мчались гостиница, роща, так что в глазах
рябило.
Когда же перед ним выплывали из тумана
Маленькие домики и церковь с облупленной
крышей,
Он дергал высокого кучера за полу кафтана
И кричал ему старческим голосом: ?Поезжай
потише!?
Но иногда по первому выпавшему снегу,
Стоя в пролетке и держась за плечо возницы,
К нему в деревню приезжал фельдъегерь
И привозил письмо от
матушки-императрицы.
?Государь мой,— читал он,— Александр
Васильич!
Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой
тревожить,
Вы, как древний Цинциннат, в деревню свою
удалились,
Чтоб мудрым трудом и науками свои
владения множить...?
Он долго смотрел на надушенную бумагу —
Казалось, слова на тонкую нитку нижет;
Затем подходил к шкафу, вынимал ордена
и шпагу
И становился Суворовым учебников
и книжек.
1915
* * *
Цыганка-ночь придет – отринет
Свет от души, тень от куста,
И руки лгущие раскинет,
Как перекладины креста.
И руки будут лгать: – Забудься!
И правая твою возьмет,
И будут рассыпаться бусы,
Огнем кропя прохладу вод.
И – словно траурницы – юбки
Над твердью будут шелестеть,
И в леденящем промежутке
В одно сольются жизнь и смерть. Т.Литвинова Из книги ?СКВОЗЬ…? 50 стихотворений Из цикла ?ОСТРОВ САЛАМИН?
3.
Дочь отпущу любить.
Сына отпущу воевать.
Я не знаю, кого винить,
Я, наверно, плохая мать.
Я не учу их доверию,
Боясь звука собственной фальши.
Детство — это преддверие:
Отворишь, и не знаешь, что дальше.
Я не учу их свободе — тоже
Часто тождественной одиночеству.
Вот они и льнут ко мне второй кожей,
Вьют из меня то, что им хочется.
Говорят, что мать — поводырь в пути,
Говорят, детей нужно учить спиной.
А я не учу, так как не знаю, куда идти,
То есть учу одному: не стоит идти за мной. Марина ГАРБЕР НЕВА 2013
ВДОЛЬ БОЛОТА
Разобью, разолью сейчас весь дурацкий аквариум.
Только ряска истины стеклянная, лесная опушка.
Эта ария, ах! Эта Ваша ария!
Спойте же мне ее, госпожа лягушка!
Пока еще не вечер, нет, не так! – пока еще только вечер.
Вот занавес сумерек разъедется. Ночь войдет. Распадутся дали.
Пока я не поцеловал вас, пока не вочеловечил,
И вы глупой красавицей – царевной не стали.
Пока я не вспомнил о трансокеаническом флоте,
Как нервно курит всеми трубами в ожидании сбежавшего адмирала,
Спойте мне ту арию, помните? Спойте! Больно уж Вы поете…
Чтоб на душе моей словно – рассвет над Галапагоссами – стало.
Все золото-серебро мира Вам! Вот же! Все юбки-тряпки…
Кричу Вам, только голос мой – как головой о стену.
Где же Вы, лягушечка – холодные лапки!
Занавес закрывается. Безмолвие выходит на сцену. Виктор Санчук Интерпоэзия 2012 цикл В другом океане
ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ
1896,Петербург—1978, Москва
САНКЮЛОТ
Мать моя — колдунья или шлюха,
А отец — какой-то старый граф.
До его сиятельного слуха
Не дошло, как, юбку разодрав
На пеленки, две осенних ночи
Выла мать, родив меня во рву.
Даже дождь был мало озабочен
И плевал на то, что я живу.
Мать мою плетьми полосовали.
Рвал ей ногти бешеный монах.
Судьи в красных мантиях зевали,
Колокол звонил, чадили свечи.
И застыл в душе моей овечьей
Сон о тех далеких временах.
И пришел я в городок торговый.
И сломал мне кости акробат.
Стал я зол и с двух сторон горбат.
Тут начало действия другого.
Жизнь ли это или детский сон,
Как несло меня пять лет и гнуло,
Как мне холодом ломило скулы,
Как ходил я в цирках колесом,
А потом одной хрычовке старой
В табакерки рассыпал табак,
Пел фальцетом хриплым под гитару,
Продавал афиши темным ложам
И колбасникам багроворожим
Поставлял удавленных собак.
Был в Париже голод. По-над глубью
Узких улиц мчался перекат
Ярости. Гремела канонада.
Стекла били. Жуть была — что надо!
О свободе в Якобинском клубе
Распинался бледный адвокат.
Я пришел к нему, сказал:
?Довольно,
Сударь! Равенство полно красы,
Только по какой линейке школьной
Нам равнять горбы или носы?
Так пускай торчат хоть в беспорядке
Головы на пиках!
А еще —
Не читайте, сударь, по тетрадке,
Куй, пока железо горячо!?
Адвокат, стрельнув орлиным глазом,
Отвечает:
?Гражданин горбун!
Знай, что наша добродетель — разум,
Наше мужество — орать с трибун.
Наши лавры — зеленью каштанов
Нас венчает равенство кокард.
Наше право — право голоштанных.
А Версаль — колода сальных карт?.
А гремел он до зари о том, как
Гидра тирании душит всех:
Не хлебнув глотка и не присев,
Пел о благодарности потомков.
Между тем у всех у нас в костях
Ныла злость и бушевала горечь.
Перед ревом человечьих сборищ
Смерть была как песня. Жизнь — пустяк.
Злость и горечь. Как давно я знал их!
Как скреплял я росчерком счета
Те, что предъявляла нищета,
Как скрипели перья в трибуналах!
Красен платежами был расчет!
Разъезжали фуриями фуры.
Мяла смерть седые куафюры
И сдувала пудру с желтых щек.
И трясла их в розовых каретах,
На подушках, взбитых, словно крем,
Лихорадка, сжатая в декретах,
Как в нагих посылках теорем.
Ветер. Зори барабанов. Трубы.
Стук прикладов по земле нагой.
Жизнь моя — обугленный обрубок,
Прущий с перешибленной ногой
На волне припева, в бурной пене
Рваных шапок, ружей и знамен,
Где любой по праву упоенья
Может быть соседом заменен.
Я упал. Поплыли пред глазами
Жерла пушек, зубы конских морд.
Гул толпы в ушах еще не замер.
Дождь не перестал. А я был мертв.
?Дотащиться бы, успеть к утру хоть!? —
Это говорил не я, а вихрь.
И срывал дымящуюся рухлядь
Старый город с плеч своих.
И сейчас я говорю с поэтом,
Знающим всю правду обо мне.
Говорю о времени, об этом
Рвущемся к нему огне.
Разве знала юность, что истлеть ей?
Разве в этой ночи нет меня?
Разве день мой старше на столетье
Вашего младого дня?
И опять:
?Дождаться, доползти хоть!?
Это говорю не я, а ты.
И опять задремывает тихо
Море вечной немоты.
И опять с лихим припевом вровень,
Чтобы даже мертвым не спалось,
По камням, по лужам дымной крови
Стук сапог, копыт, колес.
1925
******
ЮБКА
Она юбки надевала\Из тончайшего пике,\И стихи она писала\На блошином языке:И про ножки, и про ручки,\И про всякие там штучки\Насчет похоти и брака... Николай Олейников 1932 НАДКЛАССОВОЕ ПОСЛАНИЕ (ВЛЮБЛЕННОМУ В ШУРОЧКУ)\Генриху Левину1 по поводу влюбления его в Шурочку Любарскую2
Потянулись тени к югу,\Пополудни чуток сон,\Весь июль искала юбку,\А к утру проснулся он.\Падал пьян, просил прощенья -\Весь подол в его слезах.\Что у девок на коленях,\То у женщин на глазах. Владимир Болотин БАРДЫ РУ Ножки в реку опустила,
Распластан, словно на бегу.\ Как горек этот чуждый кофе,\ Которым губы обожгу.\ И тени в юбках бегают, как тени,\ И песнь слагают, словно тоже были.\ И сладки их бесплодные движения,\ Но больно шелестят их переломанные крылья. Владимир Кучерявкин Из книги ?ТРЕНОЖНИК? 1998
СТРОФЫ ВЕКА
ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ
1895,Одесса —1934, Москва
Псевдоним Эдуарда Георгиевича Дзюбина. Родился в еврейской торговой семье, окончил землемерные
курсы. Начал печататься в 1915 году в одесских альманахах. Воевал в Красной Армии. Вступил
сначала в группу ?Перевал?, затем примкнул к конструктивистам. После его смерти вдова была
репрессирована. Как и его любимый герой Тиль, Багрицкий был одновременно и романтиком,
и человеком земным. Походка его стихов была тоже тильуленшпигелевская — легкая, танцующая,
пружинистая. ?А мы заряжали, смеясь, мушкетоны, и воздух чертили ударами шпаг!?, ?И вред ним —
зеленый снизу, голубой и синий сверху — мир встает огромной птицей, свищет, щелкает, звенит?,
?Жеребец под ним сверкает белым рафинадом?. Но Багрицкий умел писать не только красиво,
а иногда и жестко, почти жестоко: ?Любовь? Но съеденные вшами косы; ключица, выпирающая косо;
прыщи; обмазанный селедкой рот да шеи лошадиный поворот?. Багрицкий принял революцию,
сражался в особых отрядах и, желая идти в ногу со временем, трагически заблуждался вместе с ним.
Блистательный мастер, одаренный редкой чувственной впечатлительностью, Багрицкий иногда срывался в попытках философского осмысления мира. Так, его строки о нашем веке в стихотворении
?ТВС? морально для нас неприемлемы после стольких человеческих трагедий: ?Но если он скажет:
?Солги ? — солги. Но если он скажет: ?Убей ?— убей?. Но нельзя выдавать эти строки, написанные
в 29 году, видимо, во время депрессии (или очередного припадка астмы, от которой поэт и умер), за
философское кредо всей его поэзии, как Пытались это делать некоторые недобросовестные интерпретаторы. Лучшая книга Багрицкого ?Юго-запад?, в которую входит и его поэма ?Дума про Опанаса?,
написанная шевченковской строфикой, а временами и с шевченковской выразительностью. Поэзия
Багрицкого, талантливая, многокрасочная, была в свое время школой мастерства для молодых поэтов
20-х и 30-х годов, многие из этих поэтов взлетели в небо с его доброй ладони. И в этом Багрицкий был
Тилем — не случайно, судя по рассказам, он любил выпускать из клеток певчих птиц на волю.
СУВОРОВ
В серой треуголке, юркий и маленький,
В синей шинели с продранными локтями,—
Он надевал зимой теплые валенки
И укутывал горло шарфами и платками.
В те времена по дорогам скрипели еще
дилижансы,
И кучера сидели на козлах в камзолах
и фетровых шляпах;
По вечерам, в гостиницах, веселые девушки
пели романсы,
И в низких залах струился мятный запах.
Когда вдалеке звучал рожок почтовой
кареты,
На грязных окнах подымались зеленые
шторы,
В темных залах смолкали нежные дуэты,
И раздавался шепот: ?Едет Суворов!?
На узких лестницах шуршали тонкие юбки,
Растворялись ворота услужливыми
казачками,
Краснолицые путники услужливо прятали
трубки,
Обжигая руки горячими угольками.
По вечерам он сидел у погаснувшего камина,
На котором стояли саксонские часы и уродцы
из фарфора,
Читал французский роман, открыв его
с середины,
?О мученьях бедной Жульетты, полюбившей
знатного сеньора?.
Утром, когда пастушьи рожки поют напевней
И толстая служанка стучит по коридору
башмаками,
Он собирался в свои холодные деревни,
Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.
В сморщенных ушах желтели грязные ватки;
Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась
за перила;
Кучер в синем кафтане стегал рыжую
лошадку,
И мчались гостиница, роща, так что в глазах
рябило.
Когда же перед ним выплывали из тумана
Маленькие домики и церковь с облупленной
крышей,
Он дергал высокого кучера за полу кафтана
И кричал ему старческим голосом: ?Поезжай
потише!?
Но иногда по первому выпавшему снегу,
Стоя в пролетке и держась за плечо возницы,
К нему в деревню приезжал фельдъегерь
И привозил письмо от
матушки-императрицы.
?Государь мой,— читал он,— Александр
Васильич!
Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой
тревожить,
Вы, как древний Цинциннат, в деревню свою
удалились,
Чтоб мудрым трудом и науками свои
владения множить...?
Он долго смотрел на надушенную бумагу —
Казалось, слова на тонкую нитку нижет;
Затем подходил к шкафу, вынимал ордена
и шпагу
И становился Суворовым учебников
и книжек.
1915
* * *
Цыганка-ночь придет – отринет
Свет от души, тень от куста,
И руки лгущие раскинет,
Как перекладины креста.
И руки будут лгать: – Забудься!
И правая твою возьмет,
И будут рассыпаться бусы,
Огнем кропя прохладу вод.
И – словно траурницы – юбки
Над твердью будут шелестеть,
И в леденящем промежутке
В одно сольются жизнь и смерть. Т.Литвинова Из книги ?СКВОЗЬ…? 50 стихотворений Из цикла ?ОСТРОВ САЛАМИН?
3.
Дочь отпущу любить.
Сына отпущу воевать.
Я не знаю, кого винить,
Я, наверно, плохая мать.
Я не учу их доверию,
Боясь звука собственной фальши.
Детство — это преддверие:
Отворишь, и не знаешь, что дальше.
Я не учу их свободе — тоже
Часто тождественной одиночеству.
Вот они и льнут ко мне второй кожей,
Вьют из меня то, что им хочется.
Говорят, что мать — поводырь в пути,
Говорят, детей нужно учить спиной.
А я не учу, так как не знаю, куда идти,
То есть учу одному: не стоит идти за мной. Марина ГАРБЕР НЕВА 2013
ВДОЛЬ БОЛОТА
Разобью, разолью сейчас весь дурацкий аквариум.
Только ряска истины стеклянная, лесная опушка.
Эта ария, ах! Эта Ваша ария!
Спойте же мне ее, госпожа лягушка!
Пока еще не вечер, нет, не так! – пока еще только вечер.
Вот занавес сумерек разъедется. Ночь войдет. Распадутся дали.
Пока я не поцеловал вас, пока не вочеловечил,
И вы глупой красавицей – царевной не стали.
Пока я не вспомнил о трансокеаническом флоте,
Как нервно курит всеми трубами в ожидании сбежавшего адмирала,
Спойте мне ту арию, помните? Спойте! Больно уж Вы поете…
Чтоб на душе моей словно – рассвет над Галапагоссами – стало.
Все золото-серебро мира Вам! Вот же! Все юбки-тряпки…
Кричу Вам, только голос мой – как головой о стену.
Где же Вы, лягушечка – холодные лапки!
Занавес закрывается. Безмолвие выходит на сцену. Виктор Санчук Интерпоэзия 2012 цикл В другом океане
ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ
1896,Петербург—1978, Москва
САНКЮЛОТ
Мать моя — колдунья или шлюха,
А отец — какой-то старый граф.
До его сиятельного слуха
Не дошло, как, юбку разодрав
На пеленки, две осенних ночи
Выла мать, родив меня во рву.
Даже дождь был мало озабочен
И плевал на то, что я живу.
Мать мою плетьми полосовали.
Рвал ей ногти бешеный монах.
Судьи в красных мантиях зевали,
Колокол звонил, чадили свечи.
И застыл в душе моей овечьей
Сон о тех далеких временах.
И пришел я в городок торговый.
И сломал мне кости акробат.
Стал я зол и с двух сторон горбат.
Тут начало действия другого.
Жизнь ли это или детский сон,
Как несло меня пять лет и гнуло,
Как мне холодом ломило скулы,
Как ходил я в цирках колесом,
А потом одной хрычовке старой
В табакерки рассыпал табак,
Пел фальцетом хриплым под гитару,
Продавал афиши темным ложам
И колбасникам багроворожим
Поставлял удавленных собак.
Был в Париже голод. По-над глубью
Узких улиц мчался перекат
Ярости. Гремела канонада.
Стекла били. Жуть была — что надо!
О свободе в Якобинском клубе
Распинался бледный адвокат.
Я пришел к нему, сказал:
?Довольно,
Сударь! Равенство полно красы,
Только по какой линейке школьной
Нам равнять горбы или носы?
Так пускай торчат хоть в беспорядке
Головы на пиках!
А еще —
Не читайте, сударь, по тетрадке,
Куй, пока железо горячо!?
Адвокат, стрельнув орлиным глазом,
Отвечает:
?Гражданин горбун!
Знай, что наша добродетель — разум,
Наше мужество — орать с трибун.
Наши лавры — зеленью каштанов
Нас венчает равенство кокард.
Наше право — право голоштанных.
А Версаль — колода сальных карт?.
А гремел он до зари о том, как
Гидра тирании душит всех:
Не хлебнув глотка и не присев,
Пел о благодарности потомков.
Между тем у всех у нас в костях
Ныла злость и бушевала горечь.
Перед ревом человечьих сборищ
Смерть была как песня. Жизнь — пустяк.
Злость и горечь. Как давно я знал их!
Как скреплял я росчерком счета
Те, что предъявляла нищета,
Как скрипели перья в трибуналах!
Красен платежами был расчет!
Разъезжали фуриями фуры.
Мяла смерть седые куафюры
И сдувала пудру с желтых щек.
И трясла их в розовых каретах,
На подушках, взбитых, словно крем,
Лихорадка, сжатая в декретах,
Как в нагих посылках теорем.
Ветер. Зори барабанов. Трубы.
Стук прикладов по земле нагой.
Жизнь моя — обугленный обрубок,
Прущий с перешибленной ногой
На волне припева, в бурной пене
Рваных шапок, ружей и знамен,
Где любой по праву упоенья
Может быть соседом заменен.
Я упал. Поплыли пред глазами
Жерла пушек, зубы конских морд.
Гул толпы в ушах еще не замер.
Дождь не перестал. А я был мертв.
?Дотащиться бы, успеть к утру хоть!? —
Это говорил не я, а вихрь.
И срывал дымящуюся рухлядь
Старый город с плеч своих.
И сейчас я говорю с поэтом,
Знающим всю правду обо мне.
Говорю о времени, об этом
Рвущемся к нему огне.
Разве знала юность, что истлеть ей?
Разве в этой ночи нет меня?
Разве день мой старше на столетье
Вашего младого дня?
И опять:
?Дождаться, доползти хоть!?
Это говорю не я, а ты.
И опять задремывает тихо
Море вечной немоты.
И опять с лихим припевом вровень,
Чтобы даже мертвым не спалось,
По камням, по лужам дымной крови
Стук сапог, копыт, колес.
1925
Метки:
