лебеди-127
ЛЕБЕДИ
Белый лебедь, лебедь чистый,\Сны твои всегда безмолвны,\Безмятежно-серебристый,\Ты скользишь, рождая волны. Константин Бальмонт 10. Белый лебедь
В тихий час, когда лучи неярки\И душа устала от людей,\В золотом и величавом парке\Я кормлю спокойных лебедей. Марина Цветаева ПРИНЦ И ЛЕБЕДИ
Влекут нас в царство ласки Семь белых лебедей... Не правда ли; мы в сказке, Мы в книжке для детей? Валерий Брюсов
ДАВИД САМОЙЛОВ (1920-1990) ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ в 2 томах 1989 Т.1
Хлебников
Не думал про стихосложенье,
Как это было в том веку,
Когда боролись за княженье
И пелось ?Слово о полку?.
Он что-то вспомнил так правдиво
Из темного праязыка,
Что месяц в небе всем на диво
Преобразился в рог быка.
Сородич мифов быкорогих,
Он солнце брал за удила,
И шел от шалашей убогих
Бить Прометеева орла.
Он с соколом Бояна бился,
Чтоб лебедей его сберечь…
И так он жил. А к нам явился
Произнести и умереть.
Лаборатория поэта
Лаборатория поэта —
Его черновики.
На них есть верная замета
Его души, его руки.
Священнодействует над темой,
Колдует над своей
Периодической системой
Любвей и нелюбвей.
Здесь строят из веществ строптивых
Состав, который загремит,
Воспитывая в тайных взрывах
Изобретенный динамит.
Здесь тот подвал или мансарда,
Где мыслят не по пустяку,
Чтоб под карету Александра
Метнуть взрывчатую строку.
Могила поэта
О нем и память уж почти мертва.
Ушла с друзьями.
Камень и могила
Заросшая. А та, что хоронила,
Его забыла и еще жива.
Земная память, в общем, пустяки.
Когда-то, может, вспомнятся стихи,
Совсем в другом, нездешнем пониманье.
Да не стихи! Две-три строки,
отнюдь
Не лучшие.
Их нынешняя суть
Скорей всего не привлечет вниманья.
АННА АХМАТОВА (1889-1966)
Летний сад
Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,
Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню водой.
В душистой тиши между царственных лип
Мне мачт корабельных мерещится скрип.
И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
Любуясь красой своего двойника.
И замертво спят сотни тысяч шагов
Врагов и друзей, друзей и врагов.
А шествию теней не видно конца
От вазы гранитной до двери дворца.
Там шепчутся белые ночи мои
О чьей-то высокой и тайной любви.
И все перламутром и яшмой горит,
Но света источник таинственно скрыт.
9 июля 1959 Ленинград
ТЕОДОР РЕТКЕ (1908-1963)
ЧЕТЫРЕ СЛОВА ВЕТРУ 2
Земле — светило: помни!
В потоке скачут камни.
Там, за долиной ровной,
Там, за мечтой, вдали,
Как в море, в поле волны
И белый ветер, вестник,
Меня зовущий к ней.
Страсть — это голубица,
На легком стебле роза,
Протянутая солнцу,
И виноград, и надо
Плясать и веселиться,
Встречая полнолунье.
И я по нраву ей.
Любви моей хватает
Для воплощенья счастья:
Я плачу, значит, знаю,
В чем сердцевина плача;
И лебедь — сердце плавно
Плывет, не зная срока, —
У страсти много дел.
Прекрасное — прекрасней;
От зелени весенней
Зеленый день все ярче
Сияет в полнолунье:
Смеюсь — ведь я не камень —
И счастья это бремя
Несу, но не один.
Красные губы
Осенью рука долгая как голубь
забывает откуда пришла и себя забыла
лодка по небу плывет кричит как гуси
в облака лицо свое окуная
от крика до крика не развести руки
с совой на плече без головы бродяга
смотрит через сову на листопад и поезд
голова с очами летит на север
с лиц серебро сходит ведь близко уже ангел
с серпом и трубою а в поезде едут
мужи и девы и молчат годами
вспоминают кого забыли на перроне
а забытая ходит по станции кривит красные губы
имя свое выговорить не может
а выговорит рухнут небесные звезды
ожившие шевелящиеся как огонь иль лодка
досель красных лебедей кличет станица
разгибают смертную букву как рука подкову
и черемуха выпуклым веслом загребает воздух
и качается в любовниках красное пламя АНДРЕЙ ТАВРОВ Новый Мир 2016 ЦИКЛ Выговори меня
Калерия СОКОЛОВА
Стихи
Опубликовано в журнале Нева, номер 7, 2014
Калерия Константиновна Соколова родилась в 1992 году в Санкт-Петербурге. Публиковалась в журналах ?Нева?, ?Звезда?, ?Зинзивер?, ?Северная Аврора?, ?Аврора? и других. Лауреат премии журнала ?Звезда? за первую публикацию в 2011 году. Автор двух стихотворных сборников. С 2014 года — член Союза писателей Санкт-Петербурга.
* * *
Поссорились так глупо, из-за быта.
И будь неладна — раз неладно сшита —
Моя с тобою жизнь! Гнездо не свито —
Течет, как сито,
Сырым осенним днем. А что — в метели?
В другую жизнь из птичьей мы влетели,
Где вместе нам не выжить в черном теле.
Скажи, не все ли
Я способы создания уюта
Перебрала, но стынет почему-то
Очаг наш, и сквозит ночами люто.
И я бегу
С седьмого неба — до седьмого пота.
Не спеться птицам разного полета:
Тебе бы лебединого кого-то,
А мне — ку-ку.
Поэзия США (Сост. Брэдстрит Анна) 1982
ДЖЕЙМС РАЙТ
? Перевод П. Грушко
БЛАЖЕНСТВО
Чуть в стороне от шоссе на Ро;честер, штат Миннесота,
Сумерки мягко опускаются на траву,
И темные глаза двух индейских лошадок
Наливаются добротой.
Они вышли из ивняка, рады-радехоньки,
Приветствуют моего друга и меня.
Мы перебираемся через проволочную ограду пастбища,
Где они весь день щипали траву, одни.
Упруго рыхлят землю копытом, ликуют,
Ведь мы пришли к ним.
Сдержанно выгибают шеи, словно мокрые лебеди.
Они любят друг друга.
Нет одиночества, равного их одиночеству.
Дома они щиплют в темноте молодые побеги.
Мне хотелось бы обнять ту, которая постройней,
Она подошла и обнюхала мою руку.
Она черная и белая,
Ее челка упрямо спадает на лоб.
Ветерок зовет погладить ее длинное ухо,
Нежное на ощупь, как запястье девушки.
И я знаю —
Покинь я свое тело,
Душа бы моя расцвела.
Марина Цветаева (1892-1941) Вчера еще в глаза глядел (сборник) ?Эксмо?, 2013
2. ?Нежный призрак…?
Нежный призрак,
Рыцарь без укоризны,
Кем ты призван
В мою молодую жизнь?
Во мгле сизой
Стоишь, ризой
Снеговой одет.
То не ветер
Гонит меня по городу,
Ох, уж третий
Вечер я чую ворога.
Голубоглазый
Меня сглазил
Снеговой певец.
Снежный лебедь
Мне под ноги перья стелет.
Перья реют
И медленно никнут в снег.
Так, по перьям,
Иду к двери,
За которой – смерть.
Он поет мне
За синими окнами,
Он поет мне
Бубенцами далекими,
Длинным криком,
Лебединым кликом –
Зовет.
Милый призрак!
Я знаю, что все мне снится.
Сделай милость:
Аминь, аминь, рассыпься!
Аминь.
1 мая 1916
Марина Цветаева (1892-1941) Вчера еще в глаза глядел (сборник) ?Эксмо?, 2013
Стихи к Блоку
13. ?А над равниной…?
А над равниной –
Крик лебединый.
Матерь, ужель не узнала сына?
Это с заоблачной – он – версты,
Это последнее – он – прости.
А над равниной –
Вещая вьюга.
Дева, ужель не узнала друга?
Рваные ризы, крыло в крови…
Это последнее он: – Живи!
Над окаянной –
Взлет осиянный.
Праведник душу урвал – осанна!
Каторжник койку обрел – теплынь.
Пасынок к матери в дом. – Аминь.
Между 15 и 25 августа 1921
Анастасия ВАУЛИНА Сказка сбывается снегом…
Опубликовано в журнале Урал, номер 11, 2017
Анастасия Ваулина — выпускница факультета журналистики Уральского федерального университета. Стихи публиковались в журнале ?Урал?.
***
разоблачив в облаках лебедей выловить черных
метель раскачивает колыбельукрывает ворона
на другом конце коромысла плещется щука-дева
стынет щека под слезой слезу слизывает королева
под серебром копытца лед никакого чуда
оттуда все кажется ветрами и изумрудами
пруд не проломить не растопить руками
и ласточка улетая на юг не заметит тебя подо льдами
в холоде пусто скреби не скреби по сусекам
замерзая
каждая сказка сбывается снегом
***
Гай Петроний Арбитр (27-66) САТИРИКОН Перевод с латинского Б. Ярхо.
126. [Хрисида, служанка Киркеи, Полиэну] — …ты уверен в своей неотразимости и поэтому, загордившись, торгуешь объятиями, а не даришь их. Зачем эти тщательно расчесанные волосы? Зачем лицо покрыто румянами? К чему эта нежная игра глазами, эта искусственная походка и шаги, ровно размеренные? Разве не для того, чтобы выставлять красоту свою на продажу? Взгляни на меня: по птицам я не гадаю, по звездам не читаю; но умею узнавать нрав по обличью, и лишь только увидала тебя на прогулке, так сразу поняла, каков ты. Так вот, если ты продаешь то, что нам требуется, так — ваш товар, наш купец; если же — что более достойно человека — ты делишься бескорыстно, то сделай и нам одолжение. А что касается твоих слов, будто ты раб и человек низкого происхождения, — так этим ты только разжигаешь желание жаждущей. Некоторым женщинам то и подавай, что погрязнее: сладострастие в них просыпается только при виде раба или вестового с подобранными полами. Других распаляет вид гладиатора, или покрытого пылью погонщика мулов, или, наконец, актера, выставляющего себя на сцене напоказ. Вот из такого же сорта женщин и моя госпожа: ближе чем на четырнадцать рядов к орхестре[191] не подходит и только среди самых подонков черни отыскивает себе то, что ей по сердцу.
Тут я, захваченный этой ласковой речью, говорю ей:
— Да скажи, пожалуйста, уж не ты ли та самая, что в меня влюбилась?
Служанка рассмеялась над этой неудачной догадкой и ответила:
— Прошу не мнить о себе так высоко: до сих пор я никогда еще не отдавалась рабу; надеюсь, боги и впредь не допустят, чтобы я прибивала на крест свои ласки[192]. Я предоставляю матронам целовать рубцы от плетей; я же хоть и рабыня, а никогда не сижу дальше всаднических мест.
Я не мог не подивиться такому несоответствию страстей и отнес к числу чудес то, что служанка метит высоко, словно матрона, а у матроны вкус низкий, как у служанки.
Мы довольно долго вели этот шутливый разговор; наконец я попросил рабыню привести свою госпожу в платановую рощу. Девице этот совет понравился, и, подобрав повыше тунику, она свернула в лавровую рощицу, примыкавшую к аллее. Немного спустя она вновь показалась, ведя с собой из этого укромного уголка свою госпожу. И вот подводит она ко мне женщину, краше всех картин и статуй. Нет слов описать эту красоту: что бы я ни сказал — все будет мало. Кудри, от природы вьющиеся, распущены по плечам, лоб не высокий, хотя волосы и зачесаны назад; брови — до самых скул, и над переносицей почти срослись; глаза — ярче звезд в безлунную ночь, крылья носа чуточку изогнуты, а ротик подобен устам Дианы, какими придумал их Пракситель[193]. А уж подбородок, а шея, а руки, а ноги, изящно охваченные золотой перевязью сандалий! Белизной они затмевали паросский мрамор. Тут я впервые презрел свою прежнюю любовь, Дориду…
Как это вышло, что ты сложил оружье, Юпитер.
Сделался сказкой немой, смолк средь небесных богов?
Вот бы когда тебе лоб украсить витыми рогами,
Дряхлую скрыть седину под лебединым пером[194].
Подлинно здесь пред тобою Даная[195], коснись его тела —
И огнедышащий жар члены пронижет твои…
* * *
Феликс Фельдман ?Литературный Иерусалим? 2019
Поздняя осень. Стихотворения
В эту зимнюю ночь
мы гадаем, что сбудется с нами,
а в раздумьях своих
ты не видишь прихода весны.
Мы предзимье своё
измеряли провидчески снами,
но терзают тебя
непокорные тусклые сны.
Это сны-глухари,
днём, тоскуя, токуют, как птицы,
подле спящих осин
в предфевральском притихшем лесу.
Им в холодном бору,
словно людям, при свете не спится,
и о тёплых ночах
всё мечтают в рассветном часу.
Им неведом их рок,
и они насекают зарубки,
уходящие дни.
Ты упрямые сны не кори.
А январь в феврале
обещает пойти на уступки...
И считают в уме
календарные дни глухари.
Им никак не понять:
не шумят ли весенние соки,
да не птицы ль они
поколения гадких утят?
Их печаль, как шагрень,
сократит календарные сроки,
и ещё до весны
глухари, оперясь, улетят.
А с рожденьем зари,
я-то верю, апрель постучится,
встрепенётся душа,
но ночная свеча не сгорит.
Ты уснёшь поутру,
и вернутся из странствий жар-птицы,
те,
из гадких утят...
Гуси-лебеди, сны-бунтари.
* * *
БОРИС ПАСТЕРНАК (1890-1960) Сб. ?Свеча горела? 2016
И уже, заглушая друг друга,
Два оркестра из тайного круга
Звуки шлют в лебединую сень
……………………
Но где голос мой и где эхо,
В чем спасенье и в чем помеха,
Где сама я и где только тень? —
Как спастись от второго шага…
* * *
АННА АХМАТОВА (1889-1966)
Поэма без героя Триптих (1940–1962)
Спальня Героини. Горит восковая свеча. Над кроватью три портрета хозяйки дома в ролях. Справа она – Козлоногая, посредине – Путаница, слева – портрет в тени. Одним кажется, что это Коломбина, другим – Донна Анна (из ?Шагов Командора?). За мансардным окном арапчата играют в снежки. Метель. Новогодняя полночь. Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:
Распахнулась атласная шубка!
Не сердись на меня, Голубка,
Что коснусь я этого кубка:
Не тебя, а себя казню.
Все равно подходит расплата —
Видишь там, за вьюгой крупчатой,
Мейерхольдовы арапчата
Затевают опять возню?
А вокруг старый город Питер,
Что народу бока повытер
(Как тогда народ говорил), —
В гривах, в сбруях, в мучных обозах,
В размалеванных чайных розах
И под тучей вороньих крыл.
Но летит, улыбаясь мнимо,
Над Маринскою сценой prima [18] ,
Ты – наш лебедь непостижимый,
И острит опоздавший сноб.
Звук оркестра, как с того света
(Тень чего-то мелькнула где-то),
Не предчувствием ли рассвета
По рядам пробежал озноб?
И опять тот голос знакомый,
Будто эхо горного грома, —
Ужас, смерть, прощенье, любовь…
Ни на что на земле не похожий,
Он несется, как вестник Божий,
Настигая нас вновь и вновь.
Сучья в иссиня-белом снеге…
Коридор Петровских Коллегий (15)
Бесконечен, гулок и прям
(Что угодно может случиться,
Но он будет упрямо сниться
Тем, кто нынче проходит там).
До смешного близка развязка;
Из-за ширм Петрушкина маска [19] (16),
Вкруг костров кучерская пляска,
Над дворцом черно-желтый стяг…
Все уже на местах, кто надо;
Пятым актом из Летнего сада
Пахнет… Призрак цусимского ада
Тут же. – Пьяный поет моряк…
Как парадно звенят полозья
И волочится полость козья…
Мимо, тени! – Он там один.
На стене его твердый профиль.
Гавриил или Мефистофель
Твой, красавица, паладин?
Демон сам с улыбкой Тамары,
Но такие таятся чары
В этом страшном дымном лице:
Плоть, почти что ставшая духом,
И античный локон над ухом —
Всё таинственно в пришлеце.
Это он в переполненном зале
Слал ту черную розу в бокале,
Или всё это было сном?
С мертвым сердцем и мертвым взором
Он ли встретился с Командором,
В тот пробравшись проклятый дом?
И его поведано словом,
Как вы были в пространстве новом,
Как вне времени были вы, —
И в каких хрусталях полярных,
И в каких сияньях янтарных
Там, у устья Леты – Невы.
Ты сбежала сюда с портрета,
И пустая рама до света
На стене тебя будет ждать.
Так плясать тебе – без партнера!
Я же роль рокового хора
На себя согласна принять.
На щеках твоих алые пятна;
Шла бы ты в полотно обратно;
Ведь сегодня такая ночь,
Когда нужно платить по счету…
А дурманящую дремоту
Мне трудней, чем смерть, превозмочь.
Ты в Россию пришла ниоткуда,
О мое белокурое чудо,
Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
Петербургская кукла, актерка, [20]
Ты – один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот
Приписать. О подруга поэтов,
Я наследница славы твоей.
Здесь под музыку дивного мэтра,
Ленинградского дикого ветра
И в тени заповедного кедра
Вижу танец придворных костей…
Оплывают венчальные свечи,
Под фатой ?поцелуйные плечи?,
Храм гремит: ?Голубица, гряди!? (17)
Горы пармских фиалок в апреле —
И свиданье в Мальтийской Капелле (18),
Как проклятье в твоей груди.
Золотого ль века виденье
Или черное преступленье
В грозном хаосе давних дней?
Ирина Евса
?ни знаменья в небе, ни знака…?
Стихи
Опубликовано в журнале Знамя, номер 7, 2009
Об авторе | Ирина Александровна Евса родилась 15 октября 1956 года в Харькове. В 1987 году окончила в Москве Литературный институт им. А.М. Горького. С 1978 года — член Национального союза писателей Украины. Лауреат премии Международного фонда памяти Б. Чичибабина, премии “Народное признание”, лауреат конкурса “Литературный герой”, лауреат премии журнала “Звезда” . За книгу стихотворений “Трофейный пейзаж” награждена Международной литературной премией имени Великого князя Юрия Долгорукого. Живет в Харькове.
Говорил же мой дядя, носитель славянской души:
“Стань училкою в школе.
А дурацких стишков, мол, готов рассказать тебе поле, —
Будь добра, не пиши”.
Но с берёзками томик я шпарить могла назубок.
Бормотала, бубнила.
На корявые строки, пыхтя, изводила чернила —
выпекала лубок.
И такой, как в тринадцать, я славы не знала потом
Ни в чужом и ни в отчем.
Пальцы веером, дыбом власы — вдохновение, в общем.
А уж сколько понтов!
Вот начни с Ломоносова или с Державина я, —
и, глядишь, дядя Коля,
человеком бы стала, разболтанных неучей школя, —
долг, заботы, семья.
Но сломалась на малом: готов рассказать тебе поле.
На закате
Народ разбредается. Море играет в молчанку.
Заезжий водила на камне оставил мочалку
и белый обмылок, — мол, свет не без добрых людей…
Предвечный художник рисует своих лебедей,
слонов и жирафов. Топлёное небо. Сангина.
Славист иноземный в шезлонге читает Сапгира;
то бровью собольей поводит, то лыбится гот.
— А Блока слабо ли? — Ja, ja, — отвечает, — вот, вот!
И, кажется, дразнит: “Ну что вы! Да в этом ли горе?”
…В итоге сойдёмся на вязком яичном ликёре
(немецкое качество!) и украинском борще,
утратив надежду, что можно сойтись вообще.
В сердцах отмахнусь, как в трактире от мухи липучей.
Уж лучше, приятель, на этот зверинец летучий
глазеть зачарованно, головы в небо задрав, —
тут спор неуместен: жираф, он и в Кёльне — жираф.
Так нет же, талдычит о русских корнях декаданса,
мол, Белый чудил, Мандельштам на дурняк объедался
пирожными… Баржа отходит, огнями дрожа…
И нет для реванша ни гонора, ни куража.
Нахохлился. Скоро: “Карету мне, — крикнет, — карету!”
С опаской глядит на шестую мою сигарету,
глядит с омерзеньем на косточки вишен в песке.
Опасная жилка пульсирует в левом виске.
И надо б загладить пустую размолвку на пляже.
Но слово буксует, а мысль, заблудившись в пейзаже,
обмякла и сникла, как вялая эта волна,
что даже обмылок не в силах слизать с валуна.
Памяти коктебельской “зелёнки”
Вернуться мошкой, мелкой сошкой на холм шиповниковый, где
висят растянутой гармошкой ступени от плато к воде.
Там на любые неполадки ответом — кружка да ушат.
Там две линялые палатки в ночи цикадами шуршат.
В одной торчит живым протестом мучитель струн, обидчик нот,
в другой воюет с бледным текстом создатель пауз и длиннот.
И мигом, — только просвисти ты, что есть вино и пастила, —
все гомосеки, трансвеститы и просто голые тела
рванут наверх, как стайка блазней, как подтверждение, верней,
того, что жизнь разнообразней привычных сведений о ней…
Там, уподобившись обломку тысячелетних горных сот,
на красных водорослей ломку глядишь с непуганых высот.
И никакого, блин, модема в пейзаж не втиснул телеком.
Лишь чайник, чёрный, как Мандела, плюётся белым кипятком.
***
Олег ДОЗМОРОВ Накопитель нашей музыки
Опубликовано в журнале Урал, номер 1, 2018
Олег Дозморов — родился в Екатеринбурге, окончил филфак и аспирантуру Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Работал журналистом в Екатеринбурге и в Москве. Автор нескольких книг стихотворений. Жил в Уэльсе. В настоящее время живет и работает в Лондоне.
Что белеет в той зеленой роще?
Снег ли это, лебеди ли это?
Нет, дружок, здесь все намного проще:
майка белая российского поэта.
Выскочил из дома, побежал он
под британским дубом да березой.
Не от пуль бежит он и кинжала
и трусит не пьяный, а тверезый.
Ни в одном глазу, здоровьем пышет.
Чтит в стихах балладную ухватку.
Мало пишет, чуть побольше слышит,
глаз косит на стройную мулатку.
Музыку, что в голову приходит,
он сначала стороной обходит,
а потом поближе к ней подходит,
а потом стишок ей обиходит.
Вот и вышла беглая баллада,
и пробежка обернулась словом.
Что ж, баллада, видимо, расплата.
Но над рощей облако заслоном.
Белый лебедь, лебедь чистый,\Сны твои всегда безмолвны,\Безмятежно-серебристый,\Ты скользишь, рождая волны. Константин Бальмонт 10. Белый лебедь
В тихий час, когда лучи неярки\И душа устала от людей,\В золотом и величавом парке\Я кормлю спокойных лебедей. Марина Цветаева ПРИНЦ И ЛЕБЕДИ
Влекут нас в царство ласки Семь белых лебедей... Не правда ли; мы в сказке, Мы в книжке для детей? Валерий Брюсов
ДАВИД САМОЙЛОВ (1920-1990) ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ в 2 томах 1989 Т.1
Хлебников
Не думал про стихосложенье,
Как это было в том веку,
Когда боролись за княженье
И пелось ?Слово о полку?.
Он что-то вспомнил так правдиво
Из темного праязыка,
Что месяц в небе всем на диво
Преобразился в рог быка.
Сородич мифов быкорогих,
Он солнце брал за удила,
И шел от шалашей убогих
Бить Прометеева орла.
Он с соколом Бояна бился,
Чтоб лебедей его сберечь…
И так он жил. А к нам явился
Произнести и умереть.
Лаборатория поэта
Лаборатория поэта —
Его черновики.
На них есть верная замета
Его души, его руки.
Священнодействует над темой,
Колдует над своей
Периодической системой
Любвей и нелюбвей.
Здесь строят из веществ строптивых
Состав, который загремит,
Воспитывая в тайных взрывах
Изобретенный динамит.
Здесь тот подвал или мансарда,
Где мыслят не по пустяку,
Чтоб под карету Александра
Метнуть взрывчатую строку.
Могила поэта
О нем и память уж почти мертва.
Ушла с друзьями.
Камень и могила
Заросшая. А та, что хоронила,
Его забыла и еще жива.
Земная память, в общем, пустяки.
Когда-то, может, вспомнятся стихи,
Совсем в другом, нездешнем пониманье.
Да не стихи! Две-три строки,
отнюдь
Не лучшие.
Их нынешняя суть
Скорей всего не привлечет вниманья.
АННА АХМАТОВА (1889-1966)
Летний сад
Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,
Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню водой.
В душистой тиши между царственных лип
Мне мачт корабельных мерещится скрип.
И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
Любуясь красой своего двойника.
И замертво спят сотни тысяч шагов
Врагов и друзей, друзей и врагов.
А шествию теней не видно конца
От вазы гранитной до двери дворца.
Там шепчутся белые ночи мои
О чьей-то высокой и тайной любви.
И все перламутром и яшмой горит,
Но света источник таинственно скрыт.
9 июля 1959 Ленинград
ТЕОДОР РЕТКЕ (1908-1963)
ЧЕТЫРЕ СЛОВА ВЕТРУ 2
Земле — светило: помни!
В потоке скачут камни.
Там, за долиной ровной,
Там, за мечтой, вдали,
Как в море, в поле волны
И белый ветер, вестник,
Меня зовущий к ней.
Страсть — это голубица,
На легком стебле роза,
Протянутая солнцу,
И виноград, и надо
Плясать и веселиться,
Встречая полнолунье.
И я по нраву ей.
Любви моей хватает
Для воплощенья счастья:
Я плачу, значит, знаю,
В чем сердцевина плача;
И лебедь — сердце плавно
Плывет, не зная срока, —
У страсти много дел.
Прекрасное — прекрасней;
От зелени весенней
Зеленый день все ярче
Сияет в полнолунье:
Смеюсь — ведь я не камень —
И счастья это бремя
Несу, но не один.
Красные губы
Осенью рука долгая как голубь
забывает откуда пришла и себя забыла
лодка по небу плывет кричит как гуси
в облака лицо свое окуная
от крика до крика не развести руки
с совой на плече без головы бродяга
смотрит через сову на листопад и поезд
голова с очами летит на север
с лиц серебро сходит ведь близко уже ангел
с серпом и трубою а в поезде едут
мужи и девы и молчат годами
вспоминают кого забыли на перроне
а забытая ходит по станции кривит красные губы
имя свое выговорить не может
а выговорит рухнут небесные звезды
ожившие шевелящиеся как огонь иль лодка
досель красных лебедей кличет станица
разгибают смертную букву как рука подкову
и черемуха выпуклым веслом загребает воздух
и качается в любовниках красное пламя АНДРЕЙ ТАВРОВ Новый Мир 2016 ЦИКЛ Выговори меня
Калерия СОКОЛОВА
Стихи
Опубликовано в журнале Нева, номер 7, 2014
Калерия Константиновна Соколова родилась в 1992 году в Санкт-Петербурге. Публиковалась в журналах ?Нева?, ?Звезда?, ?Зинзивер?, ?Северная Аврора?, ?Аврора? и других. Лауреат премии журнала ?Звезда? за первую публикацию в 2011 году. Автор двух стихотворных сборников. С 2014 года — член Союза писателей Санкт-Петербурга.
* * *
Поссорились так глупо, из-за быта.
И будь неладна — раз неладно сшита —
Моя с тобою жизнь! Гнездо не свито —
Течет, как сито,
Сырым осенним днем. А что — в метели?
В другую жизнь из птичьей мы влетели,
Где вместе нам не выжить в черном теле.
Скажи, не все ли
Я способы создания уюта
Перебрала, но стынет почему-то
Очаг наш, и сквозит ночами люто.
И я бегу
С седьмого неба — до седьмого пота.
Не спеться птицам разного полета:
Тебе бы лебединого кого-то,
А мне — ку-ку.
Поэзия США (Сост. Брэдстрит Анна) 1982
ДЖЕЙМС РАЙТ
? Перевод П. Грушко
БЛАЖЕНСТВО
Чуть в стороне от шоссе на Ро;честер, штат Миннесота,
Сумерки мягко опускаются на траву,
И темные глаза двух индейских лошадок
Наливаются добротой.
Они вышли из ивняка, рады-радехоньки,
Приветствуют моего друга и меня.
Мы перебираемся через проволочную ограду пастбища,
Где они весь день щипали траву, одни.
Упруго рыхлят землю копытом, ликуют,
Ведь мы пришли к ним.
Сдержанно выгибают шеи, словно мокрые лебеди.
Они любят друг друга.
Нет одиночества, равного их одиночеству.
Дома они щиплют в темноте молодые побеги.
Мне хотелось бы обнять ту, которая постройней,
Она подошла и обнюхала мою руку.
Она черная и белая,
Ее челка упрямо спадает на лоб.
Ветерок зовет погладить ее длинное ухо,
Нежное на ощупь, как запястье девушки.
И я знаю —
Покинь я свое тело,
Душа бы моя расцвела.
Марина Цветаева (1892-1941) Вчера еще в глаза глядел (сборник) ?Эксмо?, 2013
2. ?Нежный призрак…?
Нежный призрак,
Рыцарь без укоризны,
Кем ты призван
В мою молодую жизнь?
Во мгле сизой
Стоишь, ризой
Снеговой одет.
То не ветер
Гонит меня по городу,
Ох, уж третий
Вечер я чую ворога.
Голубоглазый
Меня сглазил
Снеговой певец.
Снежный лебедь
Мне под ноги перья стелет.
Перья реют
И медленно никнут в снег.
Так, по перьям,
Иду к двери,
За которой – смерть.
Он поет мне
За синими окнами,
Он поет мне
Бубенцами далекими,
Длинным криком,
Лебединым кликом –
Зовет.
Милый призрак!
Я знаю, что все мне снится.
Сделай милость:
Аминь, аминь, рассыпься!
Аминь.
1 мая 1916
Марина Цветаева (1892-1941) Вчера еще в глаза глядел (сборник) ?Эксмо?, 2013
Стихи к Блоку
13. ?А над равниной…?
А над равниной –
Крик лебединый.
Матерь, ужель не узнала сына?
Это с заоблачной – он – версты,
Это последнее – он – прости.
А над равниной –
Вещая вьюга.
Дева, ужель не узнала друга?
Рваные ризы, крыло в крови…
Это последнее он: – Живи!
Над окаянной –
Взлет осиянный.
Праведник душу урвал – осанна!
Каторжник койку обрел – теплынь.
Пасынок к матери в дом. – Аминь.
Между 15 и 25 августа 1921
Анастасия ВАУЛИНА Сказка сбывается снегом…
Опубликовано в журнале Урал, номер 11, 2017
Анастасия Ваулина — выпускница факультета журналистики Уральского федерального университета. Стихи публиковались в журнале ?Урал?.
***
разоблачив в облаках лебедей выловить черных
метель раскачивает колыбельукрывает ворона
на другом конце коромысла плещется щука-дева
стынет щека под слезой слезу слизывает королева
под серебром копытца лед никакого чуда
оттуда все кажется ветрами и изумрудами
пруд не проломить не растопить руками
и ласточка улетая на юг не заметит тебя подо льдами
в холоде пусто скреби не скреби по сусекам
замерзая
каждая сказка сбывается снегом
***
Гай Петроний Арбитр (27-66) САТИРИКОН Перевод с латинского Б. Ярхо.
126. [Хрисида, служанка Киркеи, Полиэну] — …ты уверен в своей неотразимости и поэтому, загордившись, торгуешь объятиями, а не даришь их. Зачем эти тщательно расчесанные волосы? Зачем лицо покрыто румянами? К чему эта нежная игра глазами, эта искусственная походка и шаги, ровно размеренные? Разве не для того, чтобы выставлять красоту свою на продажу? Взгляни на меня: по птицам я не гадаю, по звездам не читаю; но умею узнавать нрав по обличью, и лишь только увидала тебя на прогулке, так сразу поняла, каков ты. Так вот, если ты продаешь то, что нам требуется, так — ваш товар, наш купец; если же — что более достойно человека — ты делишься бескорыстно, то сделай и нам одолжение. А что касается твоих слов, будто ты раб и человек низкого происхождения, — так этим ты только разжигаешь желание жаждущей. Некоторым женщинам то и подавай, что погрязнее: сладострастие в них просыпается только при виде раба или вестового с подобранными полами. Других распаляет вид гладиатора, или покрытого пылью погонщика мулов, или, наконец, актера, выставляющего себя на сцене напоказ. Вот из такого же сорта женщин и моя госпожа: ближе чем на четырнадцать рядов к орхестре[191] не подходит и только среди самых подонков черни отыскивает себе то, что ей по сердцу.
Тут я, захваченный этой ласковой речью, говорю ей:
— Да скажи, пожалуйста, уж не ты ли та самая, что в меня влюбилась?
Служанка рассмеялась над этой неудачной догадкой и ответила:
— Прошу не мнить о себе так высоко: до сих пор я никогда еще не отдавалась рабу; надеюсь, боги и впредь не допустят, чтобы я прибивала на крест свои ласки[192]. Я предоставляю матронам целовать рубцы от плетей; я же хоть и рабыня, а никогда не сижу дальше всаднических мест.
Я не мог не подивиться такому несоответствию страстей и отнес к числу чудес то, что служанка метит высоко, словно матрона, а у матроны вкус низкий, как у служанки.
Мы довольно долго вели этот шутливый разговор; наконец я попросил рабыню привести свою госпожу в платановую рощу. Девице этот совет понравился, и, подобрав повыше тунику, она свернула в лавровую рощицу, примыкавшую к аллее. Немного спустя она вновь показалась, ведя с собой из этого укромного уголка свою госпожу. И вот подводит она ко мне женщину, краше всех картин и статуй. Нет слов описать эту красоту: что бы я ни сказал — все будет мало. Кудри, от природы вьющиеся, распущены по плечам, лоб не высокий, хотя волосы и зачесаны назад; брови — до самых скул, и над переносицей почти срослись; глаза — ярче звезд в безлунную ночь, крылья носа чуточку изогнуты, а ротик подобен устам Дианы, какими придумал их Пракситель[193]. А уж подбородок, а шея, а руки, а ноги, изящно охваченные золотой перевязью сандалий! Белизной они затмевали паросский мрамор. Тут я впервые презрел свою прежнюю любовь, Дориду…
Как это вышло, что ты сложил оружье, Юпитер.
Сделался сказкой немой, смолк средь небесных богов?
Вот бы когда тебе лоб украсить витыми рогами,
Дряхлую скрыть седину под лебединым пером[194].
Подлинно здесь пред тобою Даная[195], коснись его тела —
И огнедышащий жар члены пронижет твои…
* * *
Феликс Фельдман ?Литературный Иерусалим? 2019
Поздняя осень. Стихотворения
В эту зимнюю ночь
мы гадаем, что сбудется с нами,
а в раздумьях своих
ты не видишь прихода весны.
Мы предзимье своё
измеряли провидчески снами,
но терзают тебя
непокорные тусклые сны.
Это сны-глухари,
днём, тоскуя, токуют, как птицы,
подле спящих осин
в предфевральском притихшем лесу.
Им в холодном бору,
словно людям, при свете не спится,
и о тёплых ночах
всё мечтают в рассветном часу.
Им неведом их рок,
и они насекают зарубки,
уходящие дни.
Ты упрямые сны не кори.
А январь в феврале
обещает пойти на уступки...
И считают в уме
календарные дни глухари.
Им никак не понять:
не шумят ли весенние соки,
да не птицы ль они
поколения гадких утят?
Их печаль, как шагрень,
сократит календарные сроки,
и ещё до весны
глухари, оперясь, улетят.
А с рожденьем зари,
я-то верю, апрель постучится,
встрепенётся душа,
но ночная свеча не сгорит.
Ты уснёшь поутру,
и вернутся из странствий жар-птицы,
те,
из гадких утят...
Гуси-лебеди, сны-бунтари.
* * *
БОРИС ПАСТЕРНАК (1890-1960) Сб. ?Свеча горела? 2016
И уже, заглушая друг друга,
Два оркестра из тайного круга
Звуки шлют в лебединую сень
……………………
Но где голос мой и где эхо,
В чем спасенье и в чем помеха,
Где сама я и где только тень? —
Как спастись от второго шага…
* * *
АННА АХМАТОВА (1889-1966)
Поэма без героя Триптих (1940–1962)
Спальня Героини. Горит восковая свеча. Над кроватью три портрета хозяйки дома в ролях. Справа она – Козлоногая, посредине – Путаница, слева – портрет в тени. Одним кажется, что это Коломбина, другим – Донна Анна (из ?Шагов Командора?). За мансардным окном арапчата играют в снежки. Метель. Новогодняя полночь. Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:
Распахнулась атласная шубка!
Не сердись на меня, Голубка,
Что коснусь я этого кубка:
Не тебя, а себя казню.
Все равно подходит расплата —
Видишь там, за вьюгой крупчатой,
Мейерхольдовы арапчата
Затевают опять возню?
А вокруг старый город Питер,
Что народу бока повытер
(Как тогда народ говорил), —
В гривах, в сбруях, в мучных обозах,
В размалеванных чайных розах
И под тучей вороньих крыл.
Но летит, улыбаясь мнимо,
Над Маринскою сценой prima [18] ,
Ты – наш лебедь непостижимый,
И острит опоздавший сноб.
Звук оркестра, как с того света
(Тень чего-то мелькнула где-то),
Не предчувствием ли рассвета
По рядам пробежал озноб?
И опять тот голос знакомый,
Будто эхо горного грома, —
Ужас, смерть, прощенье, любовь…
Ни на что на земле не похожий,
Он несется, как вестник Божий,
Настигая нас вновь и вновь.
Сучья в иссиня-белом снеге…
Коридор Петровских Коллегий (15)
Бесконечен, гулок и прям
(Что угодно может случиться,
Но он будет упрямо сниться
Тем, кто нынче проходит там).
До смешного близка развязка;
Из-за ширм Петрушкина маска [19] (16),
Вкруг костров кучерская пляска,
Над дворцом черно-желтый стяг…
Все уже на местах, кто надо;
Пятым актом из Летнего сада
Пахнет… Призрак цусимского ада
Тут же. – Пьяный поет моряк…
Как парадно звенят полозья
И волочится полость козья…
Мимо, тени! – Он там один.
На стене его твердый профиль.
Гавриил или Мефистофель
Твой, красавица, паладин?
Демон сам с улыбкой Тамары,
Но такие таятся чары
В этом страшном дымном лице:
Плоть, почти что ставшая духом,
И античный локон над ухом —
Всё таинственно в пришлеце.
Это он в переполненном зале
Слал ту черную розу в бокале,
Или всё это было сном?
С мертвым сердцем и мертвым взором
Он ли встретился с Командором,
В тот пробравшись проклятый дом?
И его поведано словом,
Как вы были в пространстве новом,
Как вне времени были вы, —
И в каких хрусталях полярных,
И в каких сияньях янтарных
Там, у устья Леты – Невы.
Ты сбежала сюда с портрета,
И пустая рама до света
На стене тебя будет ждать.
Так плясать тебе – без партнера!
Я же роль рокового хора
На себя согласна принять.
На щеках твоих алые пятна;
Шла бы ты в полотно обратно;
Ведь сегодня такая ночь,
Когда нужно платить по счету…
А дурманящую дремоту
Мне трудней, чем смерть, превозмочь.
Ты в Россию пришла ниоткуда,
О мое белокурое чудо,
Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
Петербургская кукла, актерка, [20]
Ты – один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот
Приписать. О подруга поэтов,
Я наследница славы твоей.
Здесь под музыку дивного мэтра,
Ленинградского дикого ветра
И в тени заповедного кедра
Вижу танец придворных костей…
Оплывают венчальные свечи,
Под фатой ?поцелуйные плечи?,
Храм гремит: ?Голубица, гряди!? (17)
Горы пармских фиалок в апреле —
И свиданье в Мальтийской Капелле (18),
Как проклятье в твоей груди.
Золотого ль века виденье
Или черное преступленье
В грозном хаосе давних дней?
Ирина Евса
?ни знаменья в небе, ни знака…?
Стихи
Опубликовано в журнале Знамя, номер 7, 2009
Об авторе | Ирина Александровна Евса родилась 15 октября 1956 года в Харькове. В 1987 году окончила в Москве Литературный институт им. А.М. Горького. С 1978 года — член Национального союза писателей Украины. Лауреат премии Международного фонда памяти Б. Чичибабина, премии “Народное признание”, лауреат конкурса “Литературный герой”, лауреат премии журнала “Звезда” . За книгу стихотворений “Трофейный пейзаж” награждена Международной литературной премией имени Великого князя Юрия Долгорукого. Живет в Харькове.
Говорил же мой дядя, носитель славянской души:
“Стань училкою в школе.
А дурацких стишков, мол, готов рассказать тебе поле, —
Будь добра, не пиши”.
Но с берёзками томик я шпарить могла назубок.
Бормотала, бубнила.
На корявые строки, пыхтя, изводила чернила —
выпекала лубок.
И такой, как в тринадцать, я славы не знала потом
Ни в чужом и ни в отчем.
Пальцы веером, дыбом власы — вдохновение, в общем.
А уж сколько понтов!
Вот начни с Ломоносова или с Державина я, —
и, глядишь, дядя Коля,
человеком бы стала, разболтанных неучей школя, —
долг, заботы, семья.
Но сломалась на малом: готов рассказать тебе поле.
На закате
Народ разбредается. Море играет в молчанку.
Заезжий водила на камне оставил мочалку
и белый обмылок, — мол, свет не без добрых людей…
Предвечный художник рисует своих лебедей,
слонов и жирафов. Топлёное небо. Сангина.
Славист иноземный в шезлонге читает Сапгира;
то бровью собольей поводит, то лыбится гот.
— А Блока слабо ли? — Ja, ja, — отвечает, — вот, вот!
И, кажется, дразнит: “Ну что вы! Да в этом ли горе?”
…В итоге сойдёмся на вязком яичном ликёре
(немецкое качество!) и украинском борще,
утратив надежду, что можно сойтись вообще.
В сердцах отмахнусь, как в трактире от мухи липучей.
Уж лучше, приятель, на этот зверинец летучий
глазеть зачарованно, головы в небо задрав, —
тут спор неуместен: жираф, он и в Кёльне — жираф.
Так нет же, талдычит о русских корнях декаданса,
мол, Белый чудил, Мандельштам на дурняк объедался
пирожными… Баржа отходит, огнями дрожа…
И нет для реванша ни гонора, ни куража.
Нахохлился. Скоро: “Карету мне, — крикнет, — карету!”
С опаской глядит на шестую мою сигарету,
глядит с омерзеньем на косточки вишен в песке.
Опасная жилка пульсирует в левом виске.
И надо б загладить пустую размолвку на пляже.
Но слово буксует, а мысль, заблудившись в пейзаже,
обмякла и сникла, как вялая эта волна,
что даже обмылок не в силах слизать с валуна.
Памяти коктебельской “зелёнки”
Вернуться мошкой, мелкой сошкой на холм шиповниковый, где
висят растянутой гармошкой ступени от плато к воде.
Там на любые неполадки ответом — кружка да ушат.
Там две линялые палатки в ночи цикадами шуршат.
В одной торчит живым протестом мучитель струн, обидчик нот,
в другой воюет с бледным текстом создатель пауз и длиннот.
И мигом, — только просвисти ты, что есть вино и пастила, —
все гомосеки, трансвеститы и просто голые тела
рванут наверх, как стайка блазней, как подтверждение, верней,
того, что жизнь разнообразней привычных сведений о ней…
Там, уподобившись обломку тысячелетних горных сот,
на красных водорослей ломку глядишь с непуганых высот.
И никакого, блин, модема в пейзаж не втиснул телеком.
Лишь чайник, чёрный, как Мандела, плюётся белым кипятком.
***
Олег ДОЗМОРОВ Накопитель нашей музыки
Опубликовано в журнале Урал, номер 1, 2018
Олег Дозморов — родился в Екатеринбурге, окончил филфак и аспирантуру Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Работал журналистом в Екатеринбурге и в Москве. Автор нескольких книг стихотворений. Жил в Уэльсе. В настоящее время живет и работает в Лондоне.
Что белеет в той зеленой роще?
Снег ли это, лебеди ли это?
Нет, дружок, здесь все намного проще:
майка белая российского поэта.
Выскочил из дома, побежал он
под британским дубом да березой.
Не от пуль бежит он и кинжала
и трусит не пьяный, а тверезый.
Ни в одном глазу, здоровьем пышет.
Чтит в стихах балладную ухватку.
Мало пишет, чуть побольше слышит,
глаз косит на стройную мулатку.
Музыку, что в голову приходит,
он сначала стороной обходит,
а потом поближе к ней подходит,
а потом стишок ей обиходит.
Вот и вышла беглая баллада,
и пробежка обернулась словом.
Что ж, баллада, видимо, расплата.
Но над рощей облако заслоном.
Метки:
