тигр-12
Рудольф Эрнст – Ожидание тигра
****************
ТИГР
Грозен тигра рык, \ легки прыжки, \ в чаще в черную ночь \ тихи шаги. \ Там, где лес до небес, \ хищный род царит; \ кот ручной - не такой, \ он в уюте спит. \ Только толстый кот, \ что домашним слывет, \ память ту бережет. ДЖОН РОНАЛЬД РУЭЛ ТОЛКИН Перевод О.Гавриковой КОТ
И он в короткой битве пал, \ Мучений он не испытал: \ Призвал Пророка, и потом \ Забылся непробудным сном, \ Как тигр израненный лежал \ Он на земле, а я искал, \ И не нашел в глазах пустых \ И половины мук своих Джордж Гордон Байрон. Перевод Василия Бетаки 1960 ГЯУР
Арабская поэзия средних веков БВЛ 1975 серия 1 том 20
ПОЭЗИЯ ЭПОХИ РАСЦВЕТА
Середина VIII века — начало IX века
Аль-Бухтури
Перевод Т. Стрешневой
?Громадой высится дворец…?
Громадой высится дворец, пространство все заполоня.
Льнут к грозным башням облака в свеченье влажного огня.
Тигр полноводный окружил уступы стен со всех сторон,
На глади царственной его весь мир зеленый повторен —
Лужайка, полная цветов, дворцовый сад и тихий двор,
Где южный ветер на заре ведет с листвою разговор.
АГНИЯ БАРТО (1906-1981) Собрание сочинений в 3 томах –Т. 1)
ДИКАРКА
Утро. На солнышке жарко.
Кошка стоит у ручья.
Чья это кошка?
Ничья!
Смотрит на всех, как дикарка.
Мы объясняли дикарке:
— Ты же не тигр в зоопарке,
Ты же обычная кошка!
Ну, помурлычь хоть немножко!
Кошка опять, как тигрица,
Выгнула спину и злится.
Кошка крадётся по следу…
Зря мы вели с ней беседу.
1951
Семен ЛИПКИН (1911–2003)
ТО ДА СЕ
Красивый сон про то да се
Поведал нам Жан-Жак Руссо.
Про то, как мир обрел покой
И стал невинным род людской.
Про то, как все живут кругом
Трудом земли, святым трудом.
Как пахари и пастухи
Дудят в дуду, поют стихи,
Они поют про то да се,
Играют мальчики в серсо…
Жан-Жак, а снились ли тебе
Селенья за Курган-Тюбе?
За проволокой — дикий стан
Самарских высланных крестьян?
Где ни былинки, ни листка
В пустыне долгой, как тоска?
Где тигр трубил издалека?
Где хлопок вырос из песка?
Где чахли дети мужика
В хозяйстве имени Чека?
Там был однажды мой привал.
Я с комендантом выпивал.
С портрета мне грозил Сосо,
И думал я про то да се.
1960
НИКОЛАЙ КЛЮЕВ (1884-1937) СОЧИНЕНИЯ Т.2 1969
323
Повешенным вниз головою
Повешенным вниз головою
Косматые снятся шатры
И племя с безвестной молвою
У аспидно-синей горы.
Там девушка тигру услада,
И отрок геенскидвууд.
Захлестнутым за ноги надо
Отлить из кровинок сосуд.
В нем влага желёз, сочленений,
И с семенем клей позвонков…
Отрадны казненному сени
Незыблемых горных шатров.
Смертельно пеньковой тропою
Достичь материнской груди…
Повешенных вниз головою
Трещоткою рифм не буди.
Саша Черный Том 2 из 5 (Изд.1996) Эмигрантский уезд. Стихотворения и поэмы 1917–1932
Ода на оставление доктором Држевецким 18-го полевого госпиталя*
Вы слышите сдержанный внутренний плач,
Исполненный скорбью недетской?
Покинул, покинул нас главный наш врач,
Коллежский советник Држевецкий!
;;;;;;;;Он светел был духом и черен лицом,
;;;;;;;;И матерью был нам, и был нам отцом…
Всегда у руля, сквозь туманы и тьму
Он вел свой корабль госпитальный.
Со всякою всячиной лезли к нему
И врач, и сестра, и дневальный —
;;;;;;;;Но все разрешал он, как царь Соломон:
;;;;;;;;Разумно — согласен, нелепица — вон!
Любил чистоту он, как юноша ром,
Чуть что, багровел он, как свекла,
Зато даже мухи не смели при нем
Садиться и гадить на стекла…
;;;;;;;;И щетки, и швабры, и метлы весь день
;;;;;;;;За каждым окурком гонялись, как тень.
С утра он по лестнице мчался в галоп:
То в ванной мелькнет, то у пробы,
Минута — сидит и глядит в микроскоп,
Как вертят хвостами микробы,
;;;;;;;;Мгновенье: стоит в амуничных дверях —
;;;;;;;;И мчится фельдфебель к нему на рысях…
Больных обряжали ли спешно в отъезд,—
Как тигр, он гонял по палатам,
С челом непокрытым летал на подъезд
И черта сулил провожатым…
;;;;;;;;Отправит — и снова грохочут слова:
;;;;;;;;?Не шаркай туфлями! Халат в рукава!?
О том, как умел он писать рапорта,
Здесь память еще не угасла:
Об отпуске ль дойных коров из гурта,
Об отпуске риса и масла…
;;;;;;;;И рок никогда к нему не был суров:
;;;;;;;;Давали и масло, и дойных коров…
А как восседал он за общим столом!
Как шах, как пружина из стали!
И сестры с опущенным долу челом
Гирляндой его окружали…
;;;;;;;;Сидел он и ел, и за всем его взор
;;;;;;;;Следил, как за хором следит дирижер.
Ушел… Овдовели теперь мы, увы…
Воскликнем же с нежностью детской:
Да будут пути его мягче травы!
Да здравствует доктор Држевецкий!
;;;;;;;;Он светел был духом и черен лицом,
;;;;;;;;И матерью был нам, и был нам отцом.
1917, 2 февраля
Псков
СТРОФЫ ВЕКА 1999, АНТОЛОГИЯ (Евтушенко)
РЮРИК ИВНЕВ
1891,Тифлис —1981, Москва
Псевдоним Михаила Александровича Ковалева. Примыкал то к эгофутуристам, то к имажинистам
и прожил до глубочайшей старости, не бросая пера. Его поэтический голос чем-то всегда напоминал
мне певца Вадима Козина. Наследие его неравноценно, но блестки поэзии рассыпаны по его слишком,
может быть, раздутым книгам. В лучших своих вещах Ивнев преодолевает сладковато-мелодраматическую ?романсовость?, поднимаясь до высокого романса.
* * *
Ах, с судьбою мы вечно спорим,
Надоели мне эти игры,
Чередуется счастье с горем,
Точно полосы на шкуре тигра.
Серых глаз ворожба и тайна,
Ну совсем как средневековье.
Неужели они случайно
На любовь отвечали любовью?
Что мне солнце с его участьем,
Эти пригоршни желтой соли.
Я вчера задыхался от счастья,
А сегодня кричу от боли.
Ах, с судьбою мы вечно спорим,
Надоели мне эти игры,
Чередуется счастье с горем,
Точно полосы на шкуре тигра.
1926, Владивосток
* * *
Л.САШИНА
Тигр любитель пор-рычать.
Тигр сер-рьёзноосер-рчал:
Перепутались полоски
На спине и на плечах!
Вот р-распутает их – вр-раз
Замур-рлыкает: ур-ра!
Саша Черный Том 2 из 5 (Изд.1996) Эмигрантский уезд. Стихотворения и поэмы 1917–1932
Бал в женской гимназии*
III
Гремит мазурка — вся призыв.
На люстрах пляшут бусы.
Как пристяжные, лбы склонив,
Летит народ безусый.
А гимназистки-мотыльки,
Откинув ручки влево,
Как одуванчики легки,
Плывут под плеск напева.
В передней паре дирижер,
Поручик Грум-Борковский,
Вперед плечом, под рокот шпор
Беснуется чертовски.
С размаху на колено встав,
Вокруг обводит леди
И вдруг, взметнувшись, как удав,
Летит, краснее меди.
Ресницы долу опустив,
Она струится рядом,
Вся огнедышащий порыв
С лукаво-скромным взглядом…
О ревность, раненая лань!
О ревность, тигр грызущий!
За борт мундира сунув длань,
Бледнеет классик пуще.
На гордый взгляд — какой цинизм! —
Она, смеясь, кивнула…
Юнец, кляня милитаризм,
Сжал в гневе спинку стула.
Домой?.. Но дома стук часов,
Белинский над кроватью,
И бред полночных голосов,
И гул в висках… Проклятье!
Сжав губы, строгий, словно Дант,
Выходит он из залы.
Он не армейский адъютант,
Чтоб к ней идти в вассалы!..
Вдоль коридора лунный дым
И пар неясных пятна,
Но пепиньерки мчатся к ним
И гонят в зал обратно.
Ушел бедняк в пустынный класс,
На парту сел, вздыхая,
И, злясь, курил там целый час
Под картою Китая.
Ленин и Сталин в творчестве народов СССР 1938
Перевел с грузинского Б. Брик
Татар Чинчараули[25]. Песня о Сталине
Я вам должен пропеть песню новую,
Чтобы звука в ней не было старого,
И, возможно, дойдет и до Сталина
Моя песня, вам ныне пропетая.
За пределами родины славится,
Родной Сталин, великая мощь твоя.
Рубежи наши крепки,
Как крепости.
Ты их держишь рукой своей сильной.
На земле нашей враг не покажется:
Побледнело от страха лицо его.
Если рыла свиные полезут к нам,
Страна на них тиграми бросится.
За тобой и хевсуры последуют,
Лишь услышат в горах мощный голос твой;
Бьют без промаха ружья хевсурские,
А мечи наши остро отточены.
Приезжай к нам сюда, в Хевсуретию,
Погляди наши гнезда орлиные;
Приезжай — вместе с нами порадуйся
На счастливую жизнь нашу новую.
Китайская пейзажная лирика III-XIV вв. (Стихи, поэмы, романсы, арии) МГУ 1984
4 АРИИ XIII-XIV ВВ. Период Юань
ЧЖАН КЭЦЗЮ
В УМЭНЬ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ
Словно тигр в горах,
спрятан храм в облаках.
Я вернулся опять на Дунтин:
ветви мэй на брегах,
окуньки на столах,
и цветет мандарин.
Здесь когда-то жил Бо,
Уский князь мог бродить.
Как стихи Су Дунпо,
мне Дунтин не забыть.
Плачут птицы в тиши -
будто ропщет Си Ши.
ЛЕВ НИКУЛИН
1891, Житомир — 1967, Москва
Настоящая фамилия — Олькомнцкий. Из артистической семьи. Учился в Коммерческом институте.
Первые стихи опубликовал в Одессе в 1910-м. Во время гражданской войны работал в культпросвете
Красной Армии. Писал революциоино-приключенческие, а затем исторические романы, книги о Толстом, Горьком, Чехове, Куприне. Наиболее известные произведения — автобиографический роман
?Время, пространство, движение? (1933) и роман о походе русской армии в Европу ?России верные
сыны?. Писатель достаточно профессиональный, но слишком уклончивый. Есть мнение, что он
первым ввел в газетный лексикон еще в 30-:
следователем в начале 20-х годов.
В КАБИНЕТЕ
Кретин из породы остзейских баронов
В измятой сорочке, совсем налегке,
Уныло гнусавит мотив похоронный,
Бряцая браслетом на левой руке.
Два франта устало сидят за роялью,
Как тигры, лишенные знойных полей,
И в медленном темпе, с незримой печалью
Играют носами романс ?Пожалей?...
Эксперт и любитель парижских кокоток
Неистово шепчет: ?Крамольников режь!?,
Пронзительно свищет на весь околоток
И мажет горчицей солидную плешь.
Художник по части пикантных сюжетов,
Облив ?бордолезом? передний фасад,
Лицо вытирает лиловым жилетом
И в томной истоме грызет шоколад.
годах выражение ?железный занавес?. Работал в НКВД
В углу за роялью предвестники боя,
И некто могучий, согнувшись в кольцо,
В безумном экстазе пронзительно воя,
Пустил лососиной Рембрандту в лицо.
Художник воспрянул с безумной отвагой,
Надев вместо шлема серебряный жбан,
Заел шоколад оловянной бумагой
И с грозною миной ползет под диван.
Барон недоволен короткою стычкой,
Устало шатаясь, как сонный удод,
Случайно развлекся, с дремавшей певичкой,
Пустив ей за ворот оттаявший лед...
Шабли, Кюрасо и останки омара,
От криков и песен дрожит кабинет,
Смыкаются волны хмельного угара,
И в окна глядится холодный рассвет.
1912
?ПОЗДНЯЯ ЛАТИНСКАЯ ПОЭЗИЯ? 1982
КЛАВДИАН
Перевод М. Гаспарова
ЭПИТАЛАМИЙ
210 Нектар и взвейте огонь, ароматом питаемый савским;[460]
Вы раскиньте шелка из Китая в шафранном их блеске
И сидонийский порфирный ковер подстелите подошвам;
Вы, наконец, воздвигните сень над брачной постелью,
Чтоб самоцветами выткалась ткань, чтоб резными столбами
215 Кров утвердился такой, какого лидийцу Пелопу
Не возводил золотой его край, какого Лиэю
Не выплетали менады из пальм и индийской добычи!
Все несите сюда, что снискали могучие предки:
Что повелительный дед отбил у саксонцев и мавров,
220 Что полновластный отец с пособным ему Стилихоном
Взяли в несчетных боях, что дали армяне и скифы,
Чем поклонилась страна Мероэ,[461] окруженная Нилом,
Где в волосах у людей торчат изостренные стрелы,
Что мидиец прислал от ахеменидского Тигра[462]
225 В дни, когда, преклонясь, молила Парфия мира:
Роскошь всех дальних племен, казна всех царей да украсит
Брачный покой: всех римских побед осени его слава!?
Так прорекла и спешит, нежданная, к ларам невесты.
Та между тем, не гадав, что уже ей готовится ложе
230 Брачное, мирно сидит, в материнской божественной речи
Дух материнский впивает, примеры достойные учит
Чистых нравов седой старины, и в руках ее свитки
Римских и греческих книг, в которых ей мать раскрывает
Все, что пел и фракийский Орфей, и старец из Смирны
235 Или Сапфо подбирала к ладам митиленской кифары.[463]
Так трехликую дочь[464] наставляет Латона, так кротко
Умной Талии преподает урок Мнемозина.
Вдруг разливается блеск, вдруг веет сладостный ветер
В их изумленную сень, и с неких кудрей благовонных
240 Льется кругом аромат, и вот, в сиянии чуда,
Встала Венера, и медлит, дивясь, и взор переводит
С дочери милой на мать златокудрую с белою шеей:
Эта — как молодая Луна, та — как полная блещет;
Или это как маленький лавр под тенью большого
245 Тянется ввысь и уже распростер те ветви, которым
Пышною зеленью быть; или так, как на стебле едином
В пестумском цветнике расцветают две царственных розы
Первая в солнечный день, упоенная вешней росою,
Вширь распустила свои лепестки, а вторая в бутоне
250 Медлит, не смея подставить лучам свою нежную алость.[465]
Деве представ, приветливо речь завела Киферея:
?Радуйся, о державная дочь небесной Серены!
АГНИЯ БАРТО (1906-1981) Собрание сочинений в 3 томах –Т. 1)
КАК ВОВКА СТАЛ СТАРШИМ БРАТОМ
— У меня есть старший брат,
Очень умный парень!—
Уверяет всех ребят
Таня на бульваре.—
В красном галстуке он ходит,
В пионерской форме,
Сорняки на огороде
Вырывает с корнем!
И толстушка Валечка
Старшим братом хвалится:
— Если кто меня обидит —
Старший брат в окно увидит.
Если я заплакала —
Он проучит всякого.
Он готов меня спасти
И от тигра лютого,
Десять лет ему почти,
Павликом зовут его.
Катя в красном платьице
Как расплачется:
— Я одна ничья сестра,—
Цапнул кот меня вчера.
Что ж, меня кусай, царапай…
Я одна у мамы с папой,
Нету братьев у меня,
Папа с мамой — вся родня.
К ней подходит не спеша
Вовка — добрая душа.
Объявляет он ребятам:
— Буду Кате старшим братом.
С понедельника, с утра,
Будешь ты моя сестра.
Арабская поэзия средних веков БВЛ 1975 серия 1 том 20
ПОЭЗИЯ ЭПОХИ РАСЦВЕТА
Середина VIII века — начало IX века
Ибн ар-Руми
Перевод А. Сендыка
Каждый гонит свою волну и верхом на лихой волне,
Потрясая мечом кривым, с грозным ревом летит ко мне.
Можешь ты возразить, сказав: ?И за море плывет иной,
А в сравнении с морем Тигр — так, речушечка в шаг длиной?
Но, мой друг, этот довод слаб для того, кого гложет страх
Извиненье у робких есть в волнах яростных и ветрах.
Опровергнуть тебя легко, красноречье мое не спит,
Возражений моих рекой будет довод любой размыт:
Тигр — обманщик, моря — и те простодушней его в борьбе,
Притворяется кротким он, ярость бури тая в себе.
Лижет ласково он борта, недоверье преодолев,
А потом от игры ветров в исступленный приходит гнев.
Камни, скрытые под водой, — вот предательств его залог!
Нет на свете такого зла, что бы Тигр совершить не мог.
И когда тихоструйный ток превращается в пенный ад,
Наши утлые челноки перед яростью волн дрожат.
И сбивает нас качка с ног, и окатывает вода,
Хоть у мачты свяжись узлом, хоть зубами вцепись в борта.
И возносят нас волны ввысь, и обрушивают в провал,
Чтобы днище прогрызть могли злые зубы подводных скал..
И море больше простора есть, и глубины там больше, но
Море бед или море вод, это путнику все равно.
Там ужасен разгул ветров, там встают до небес валы,
И тугие удары их сокрушающе тяжелы.
Страшно с берега посмотреть, даже если песчаный он,
Даже если он острых скал и подводных камней лишен.
А в открытое море глянь! Нет у буйных стихий стыда,
Любит жертвою поиграть и натешиться всласть вода,
Но пощады не стоит ждать от бездонных ее пучин,
Если только спасет кого добрый сын глубины — дельфин.
У дельфинов обычай есть — помогать морякам в беде
И на спины себе сажать тех, кто держится на воде.
Выплывают на них верхом утопающие порой,
Чтоб на берег без сил упасть и песок целовать сырой.
Лишь не вздумай пытаться плыть на куске судовой доски,
Море вырвет ее из рук и со зла искрошит в куски.
Но довольно! Морским путем ты меня соблазняешь зря,—
Не по сердцу мне рев ветров и бушующие моря.
Душу я приоткрыл тебе, не неволь же теперь меня,
Ты прибежище тайн моих, ты мне ближе, чем вся родня.
От рожденья судьба ко мне снисходительной не была,
И испытывать вновь ее можно, только возжаждав зла.
Все родились и все умрут, но любой, пока он живет,
Пока носит его земля, — пленник горестей и невзгод.
Каждый юность свою терял, каждый скорбно смотрел ей вслед…
Хватит этой беды с лихвой избежавшим всех прочих бед.
Илья Селъвинский
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
1899, Симферополь — 1982, Москва
Сын меховщика. Окончил факультет естественных наук Московского университета.
Биография Сельвинского почти авантюрная: был актером, цирковым борцом, портовым грузчиком,
инструктором по пушнине. Вождь конструктивизма, ставивший научно-конструктивное мышление
даже во главу угла поэзии. Однако как поэт Сельвинский оказывался сильнее именно там, где не
следовал собственным теоретическим схемам (что, кстати, было и с его постоянным оппонентом —
В. Маяковским). Самое знаменитое произведение Сельвинского ?Улялаевщина? написано хотя и со
вкусовыми срывами, но незабываемо, неповторимо, с мощью неуправляемой стихии. Рефрен ?Ехали
казаки, чубы по губам? восторженно цитировался Багрицким и многими другими, став своеобразным
фирменным знаком Сельвинского. Поздняя попытка поэта переделать ?Улялаевщину? рухнула.
Грязный, но подлинный черновик ценнее каллиграфического ?чистовика?. Сельвинскому была свойственна экспериментальная гигантомания: из того эпического, что он громоздил, многое разваливалось. Однако всегда среди безвкусицы у него вдруг проблескивало мощно:
Так пусть этот стих на твоем столе
стоит, как стакан океана!
Лучшее, что он создал, это — наряду с отдельными главами ?Улялаевщины? — сравнительно небольшие стихи, которым, видимо, сам автор придавал второстепенное значение. Сельвинский, всю жизнь
восстававший против традиционности, как ни парадоксально, становился чище и сильней как поэт
именно в классических ритмах. Михаил Светлов сказал о нем довольно зло: ?Сельвинский похож на
сверкающий, пыхтящий, ворочающий локтями и колесами паровоз — подвешенный в воздухе и ничего
не везущий?. Сельвинскому трагически не хватало вкуса к собственной поэзии. Вкуса у него иногда не
хватало и в нравственности. В 1958 году Сельвинский, увы, принял участие в травле Пастернака,
о котором когда-то писал: ?Люблю великий русский стих... и всех учителей своих — от Пушкина до
Пастернака!?
ЧИТАТЕЛЬ СТИХА
(фрагменты)
Иной читатель — прочел и двигай,
Давай другому, а сам катись!
А наш, как с девушкой, дружит с книгой.
Читатель стиха — артист...
...И вдруг получишь огрызок листка
Откуда-нибудь из бухты Посьета:
Это великий читатель стиха
Почувствовал боль своего поэта.
И снова, зажавши хохот в зубах,
Живешь, как будто полмира выиграл.
И снова идешь
среди воя собак
Своей. Привычной. Поступью. Тигра.
1932
НИКОЛАЙ КЛЮЕВ (1884-1937) СОЧИНЕНИЯ Т.2 1969
ЛЬВИНЫЙ ХЛЕБ
?Тридцать три года, тридцать три?,
Это дудка няни-зари,
Моей старой подруги.
Первый седой волос
И морщинок легкие дуги —
Знак, что и в мою волость
Приплетутся гости-недуги:
Лихорадка — поджарая баба,
Костолом — сутулый бродяга…
В тени стиха-баобаба
Залегла удавом бумага.
Под чернильным солнцем услада
Переваривать антилопу — чувства…
Баобабы пасынки сада
Неувядаемого искусства.
В их душе притаились пумы,
Каннибалов жадный поселок,
Где треплются скальпы-думы
У божничных свирепых полок,
Где возмездие варит травы
Напитывать стрелы ядом,
И любовь — мальчонка чернявый
С персиковым сладким задом.
В тридцать три года норов
Лобызать, как себя, мальчонка,
Отныне женщине боров
Подарит дитя-свиненка.
И не надобнапупорезка
Полосатой тигровой самке…
Песнословного перелеска
Не ищите в славянской камке: —
Питомец деда — Онега
Отведал Львиного хлеба, —
Прощайте изба, телега —
Моя родная потреба!
Лечу на крыльях самума —
Коршуна, чье яйцо Россия,
В персты арабского Юма,
В огни и флейты степные.
Свалю у ворот Судана
Вязанку стихов овинных, —
Олонецкого баяна
Возлюбят в шатрах пустынных.
И девушки-бедуинки
В Песнослов окунут кувшины…
Не ищите меня на рынке,
Где ярятся бесы-машины,
Где, оскаляшрифтные зубы,
Взвизгивает газета…
В зрачках чернокожей Любы
Заплещет душа поэта…
И заплачут шишками сосны
Над моей пропащей могилой…
Тридцать третий год високосный
Вздувает ночи ветрило.
Здравствуй шкипер из преисподней!
Я — кит с гарпуном в ласту,
Зову на пир новогодний
Дьяволицу-красоту.
Нам любо сосать в обнимку
Прогорклый собственный хвост,
Пока и нашу заимку
Хлестнет пургою погост.
Илья Сельвинский (1899-1968)
Тигр
Обдымленный, но избежавший казни,
Дыша боками, вышел из тайги.
Зеленой гривой[2] он повел шаги,
Заиндевевший. Жесткий. Медно-красный.
Угрюмо горбясь, огибает падь,
Всем телом западая меж лопаток,
Взлетает без разбега на распадок
И в чащу возвращается опять.
Он забирает запахи до плеч.
Рычит —
не отзывается тигрица...
И снова в путь. Быть может, под картечь.
Теперь уж незачем ему таиться.
Вокруг поблескивание слюды,
Пунцовой клюквы жуткие накрапы...
И вдруг — следы! Тигриные следы!
Такие дорогие сердцу лапы...
Они вдоль гривы огибают падь,
И, словно здесь для всех один порядок,
Взлетают без разбега на распадок
И в чащу возвращаются опять.
А он — по ним! Гигантскими прыжками!
Веселый, молодой не по летам!
Но невдомек летящему, как пламя,
Что он несется по своим следам.
1960
Илья Сельвинский. Избранные произведения.
Библиотека поэта (Большая серия).
Ленинград: Советский писатель, 1972.
ЯНА БУБЕНЕЦ
Снежный король выступает безшумно,
В мудрых глазах пляшет пламя безумно.
Черных полос изощренный узор;
Властен и горд ледяной его взор.
Лап отпечатки в пыли душных джунглей.
Снова глаза. Как истлевшие угли...
Шкура изрезана старыми шрамами -
Память о схватках с гостями незванными.
Тигр, белый тигр, он призрак из чащи
Шаг, тихий шаг - и дыхание чаще...
Снежный король не упустит добычи -
Только вот мясо ли тигр белый ищет?
Рыжая вспышка сверкнула картинно,
Два громких рыка сплелись воедино,
В небо над лесом вдруг брызнули птицы...
Тигр обрел наконец-то тигрицу.
РЕДЬЯРД КИПЛИНГ (1865-1936) ?Стихотворения? 1989
ШИВА И КУЗНЕЧИК
Перевод С. Степанова
Шива Жизнодавец, Повелитель сил,
Сидя на Пороге Дома, Живность сотворил:
И большим, и малым корм и карму дал —
И радже, и нищему — всем, кого создал.
Шива Вседержитель! Шива Жизнодавец!
Махадэва! Махадэва! Каждому свое:
Верблюду — колючку, корове — мякину,
Сердце материнское — маленькому сыну.
Жито дал богатым, просо — беднякам,
Корки да горбушки — нищим старикам,
Стервятнику — падаль, тигру — овцу,
Кости да объедки — волку-одинцу.
И большой, и малый — все пред ним равны:
Пищу раздает им на глазах жены.
Парвати решила с Шивой пошутить —
Малого Кузнечика за пазухой укрыть.
Так вот и обманут Шива Жизнодавец!
Махадэва! Махадэва! Ну-ка отыщи!
Это не верблюд тебе, это не корова —
Отыщи попробуй-ка малыша такого!
Парвати сказала, сдерживая смех:
?О Кормилец Мира! Накормил ли всех??
Шива улыбнулся: ?Что же, погляди
На малую козявочку, что прячешь на груди!?
Парвати в смущенье покражу достает —
Видит, что Кузнечик зеленый лист грызет:
?Славься! Славься Шива! Чудо Преблагое!
Руки Миродержца кормят Все Живое!?
Шива Вседержитель! Шива Жизнодавец!
Махадэва! Махадэва! Каждому свое:
Верблюду — колючку, корове — мякину,
Сердце материнское — маленькому сыну.
****************
ТИГР
Грозен тигра рык, \ легки прыжки, \ в чаще в черную ночь \ тихи шаги. \ Там, где лес до небес, \ хищный род царит; \ кот ручной - не такой, \ он в уюте спит. \ Только толстый кот, \ что домашним слывет, \ память ту бережет. ДЖОН РОНАЛЬД РУЭЛ ТОЛКИН Перевод О.Гавриковой КОТ
И он в короткой битве пал, \ Мучений он не испытал: \ Призвал Пророка, и потом \ Забылся непробудным сном, \ Как тигр израненный лежал \ Он на земле, а я искал, \ И не нашел в глазах пустых \ И половины мук своих Джордж Гордон Байрон. Перевод Василия Бетаки 1960 ГЯУР
Арабская поэзия средних веков БВЛ 1975 серия 1 том 20
ПОЭЗИЯ ЭПОХИ РАСЦВЕТА
Середина VIII века — начало IX века
Аль-Бухтури
Перевод Т. Стрешневой
?Громадой высится дворец…?
Громадой высится дворец, пространство все заполоня.
Льнут к грозным башням облака в свеченье влажного огня.
Тигр полноводный окружил уступы стен со всех сторон,
На глади царственной его весь мир зеленый повторен —
Лужайка, полная цветов, дворцовый сад и тихий двор,
Где южный ветер на заре ведет с листвою разговор.
АГНИЯ БАРТО (1906-1981) Собрание сочинений в 3 томах –Т. 1)
ДИКАРКА
Утро. На солнышке жарко.
Кошка стоит у ручья.
Чья это кошка?
Ничья!
Смотрит на всех, как дикарка.
Мы объясняли дикарке:
— Ты же не тигр в зоопарке,
Ты же обычная кошка!
Ну, помурлычь хоть немножко!
Кошка опять, как тигрица,
Выгнула спину и злится.
Кошка крадётся по следу…
Зря мы вели с ней беседу.
1951
Семен ЛИПКИН (1911–2003)
ТО ДА СЕ
Красивый сон про то да се
Поведал нам Жан-Жак Руссо.
Про то, как мир обрел покой
И стал невинным род людской.
Про то, как все живут кругом
Трудом земли, святым трудом.
Как пахари и пастухи
Дудят в дуду, поют стихи,
Они поют про то да се,
Играют мальчики в серсо…
Жан-Жак, а снились ли тебе
Селенья за Курган-Тюбе?
За проволокой — дикий стан
Самарских высланных крестьян?
Где ни былинки, ни листка
В пустыне долгой, как тоска?
Где тигр трубил издалека?
Где хлопок вырос из песка?
Где чахли дети мужика
В хозяйстве имени Чека?
Там был однажды мой привал.
Я с комендантом выпивал.
С портрета мне грозил Сосо,
И думал я про то да се.
1960
НИКОЛАЙ КЛЮЕВ (1884-1937) СОЧИНЕНИЯ Т.2 1969
323
Повешенным вниз головою
Повешенным вниз головою
Косматые снятся шатры
И племя с безвестной молвою
У аспидно-синей горы.
Там девушка тигру услада,
И отрок геенскидвууд.
Захлестнутым за ноги надо
Отлить из кровинок сосуд.
В нем влага желёз, сочленений,
И с семенем клей позвонков…
Отрадны казненному сени
Незыблемых горных шатров.
Смертельно пеньковой тропою
Достичь материнской груди…
Повешенных вниз головою
Трещоткою рифм не буди.
Саша Черный Том 2 из 5 (Изд.1996) Эмигрантский уезд. Стихотворения и поэмы 1917–1932
Ода на оставление доктором Држевецким 18-го полевого госпиталя*
Вы слышите сдержанный внутренний плач,
Исполненный скорбью недетской?
Покинул, покинул нас главный наш врач,
Коллежский советник Држевецкий!
;;;;;;;;Он светел был духом и черен лицом,
;;;;;;;;И матерью был нам, и был нам отцом…
Всегда у руля, сквозь туманы и тьму
Он вел свой корабль госпитальный.
Со всякою всячиной лезли к нему
И врач, и сестра, и дневальный —
;;;;;;;;Но все разрешал он, как царь Соломон:
;;;;;;;;Разумно — согласен, нелепица — вон!
Любил чистоту он, как юноша ром,
Чуть что, багровел он, как свекла,
Зато даже мухи не смели при нем
Садиться и гадить на стекла…
;;;;;;;;И щетки, и швабры, и метлы весь день
;;;;;;;;За каждым окурком гонялись, как тень.
С утра он по лестнице мчался в галоп:
То в ванной мелькнет, то у пробы,
Минута — сидит и глядит в микроскоп,
Как вертят хвостами микробы,
;;;;;;;;Мгновенье: стоит в амуничных дверях —
;;;;;;;;И мчится фельдфебель к нему на рысях…
Больных обряжали ли спешно в отъезд,—
Как тигр, он гонял по палатам,
С челом непокрытым летал на подъезд
И черта сулил провожатым…
;;;;;;;;Отправит — и снова грохочут слова:
;;;;;;;;?Не шаркай туфлями! Халат в рукава!?
О том, как умел он писать рапорта,
Здесь память еще не угасла:
Об отпуске ль дойных коров из гурта,
Об отпуске риса и масла…
;;;;;;;;И рок никогда к нему не был суров:
;;;;;;;;Давали и масло, и дойных коров…
А как восседал он за общим столом!
Как шах, как пружина из стали!
И сестры с опущенным долу челом
Гирляндой его окружали…
;;;;;;;;Сидел он и ел, и за всем его взор
;;;;;;;;Следил, как за хором следит дирижер.
Ушел… Овдовели теперь мы, увы…
Воскликнем же с нежностью детской:
Да будут пути его мягче травы!
Да здравствует доктор Држевецкий!
;;;;;;;;Он светел был духом и черен лицом,
;;;;;;;;И матерью был нам, и был нам отцом.
1917, 2 февраля
Псков
СТРОФЫ ВЕКА 1999, АНТОЛОГИЯ (Евтушенко)
РЮРИК ИВНЕВ
1891,Тифлис —1981, Москва
Псевдоним Михаила Александровича Ковалева. Примыкал то к эгофутуристам, то к имажинистам
и прожил до глубочайшей старости, не бросая пера. Его поэтический голос чем-то всегда напоминал
мне певца Вадима Козина. Наследие его неравноценно, но блестки поэзии рассыпаны по его слишком,
может быть, раздутым книгам. В лучших своих вещах Ивнев преодолевает сладковато-мелодраматическую ?романсовость?, поднимаясь до высокого романса.
* * *
Ах, с судьбою мы вечно спорим,
Надоели мне эти игры,
Чередуется счастье с горем,
Точно полосы на шкуре тигра.
Серых глаз ворожба и тайна,
Ну совсем как средневековье.
Неужели они случайно
На любовь отвечали любовью?
Что мне солнце с его участьем,
Эти пригоршни желтой соли.
Я вчера задыхался от счастья,
А сегодня кричу от боли.
Ах, с судьбою мы вечно спорим,
Надоели мне эти игры,
Чередуется счастье с горем,
Точно полосы на шкуре тигра.
1926, Владивосток
* * *
Л.САШИНА
Тигр любитель пор-рычать.
Тигр сер-рьёзноосер-рчал:
Перепутались полоски
На спине и на плечах!
Вот р-распутает их – вр-раз
Замур-рлыкает: ур-ра!
Саша Черный Том 2 из 5 (Изд.1996) Эмигрантский уезд. Стихотворения и поэмы 1917–1932
Бал в женской гимназии*
III
Гремит мазурка — вся призыв.
На люстрах пляшут бусы.
Как пристяжные, лбы склонив,
Летит народ безусый.
А гимназистки-мотыльки,
Откинув ручки влево,
Как одуванчики легки,
Плывут под плеск напева.
В передней паре дирижер,
Поручик Грум-Борковский,
Вперед плечом, под рокот шпор
Беснуется чертовски.
С размаху на колено встав,
Вокруг обводит леди
И вдруг, взметнувшись, как удав,
Летит, краснее меди.
Ресницы долу опустив,
Она струится рядом,
Вся огнедышащий порыв
С лукаво-скромным взглядом…
О ревность, раненая лань!
О ревность, тигр грызущий!
За борт мундира сунув длань,
Бледнеет классик пуще.
На гордый взгляд — какой цинизм! —
Она, смеясь, кивнула…
Юнец, кляня милитаризм,
Сжал в гневе спинку стула.
Домой?.. Но дома стук часов,
Белинский над кроватью,
И бред полночных голосов,
И гул в висках… Проклятье!
Сжав губы, строгий, словно Дант,
Выходит он из залы.
Он не армейский адъютант,
Чтоб к ней идти в вассалы!..
Вдоль коридора лунный дым
И пар неясных пятна,
Но пепиньерки мчатся к ним
И гонят в зал обратно.
Ушел бедняк в пустынный класс,
На парту сел, вздыхая,
И, злясь, курил там целый час
Под картою Китая.
Ленин и Сталин в творчестве народов СССР 1938
Перевел с грузинского Б. Брик
Татар Чинчараули[25]. Песня о Сталине
Я вам должен пропеть песню новую,
Чтобы звука в ней не было старого,
И, возможно, дойдет и до Сталина
Моя песня, вам ныне пропетая.
За пределами родины славится,
Родной Сталин, великая мощь твоя.
Рубежи наши крепки,
Как крепости.
Ты их держишь рукой своей сильной.
На земле нашей враг не покажется:
Побледнело от страха лицо его.
Если рыла свиные полезут к нам,
Страна на них тиграми бросится.
За тобой и хевсуры последуют,
Лишь услышат в горах мощный голос твой;
Бьют без промаха ружья хевсурские,
А мечи наши остро отточены.
Приезжай к нам сюда, в Хевсуретию,
Погляди наши гнезда орлиные;
Приезжай — вместе с нами порадуйся
На счастливую жизнь нашу новую.
Китайская пейзажная лирика III-XIV вв. (Стихи, поэмы, романсы, арии) МГУ 1984
4 АРИИ XIII-XIV ВВ. Период Юань
ЧЖАН КЭЦЗЮ
В УМЭНЬ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ
Словно тигр в горах,
спрятан храм в облаках.
Я вернулся опять на Дунтин:
ветви мэй на брегах,
окуньки на столах,
и цветет мандарин.
Здесь когда-то жил Бо,
Уский князь мог бродить.
Как стихи Су Дунпо,
мне Дунтин не забыть.
Плачут птицы в тиши -
будто ропщет Си Ши.
ЛЕВ НИКУЛИН
1891, Житомир — 1967, Москва
Настоящая фамилия — Олькомнцкий. Из артистической семьи. Учился в Коммерческом институте.
Первые стихи опубликовал в Одессе в 1910-м. Во время гражданской войны работал в культпросвете
Красной Армии. Писал революциоино-приключенческие, а затем исторические романы, книги о Толстом, Горьком, Чехове, Куприне. Наиболее известные произведения — автобиографический роман
?Время, пространство, движение? (1933) и роман о походе русской армии в Европу ?России верные
сыны?. Писатель достаточно профессиональный, но слишком уклончивый. Есть мнение, что он
первым ввел в газетный лексикон еще в 30-:
следователем в начале 20-х годов.
В КАБИНЕТЕ
Кретин из породы остзейских баронов
В измятой сорочке, совсем налегке,
Уныло гнусавит мотив похоронный,
Бряцая браслетом на левой руке.
Два франта устало сидят за роялью,
Как тигры, лишенные знойных полей,
И в медленном темпе, с незримой печалью
Играют носами романс ?Пожалей?...
Эксперт и любитель парижских кокоток
Неистово шепчет: ?Крамольников режь!?,
Пронзительно свищет на весь околоток
И мажет горчицей солидную плешь.
Художник по части пикантных сюжетов,
Облив ?бордолезом? передний фасад,
Лицо вытирает лиловым жилетом
И в томной истоме грызет шоколад.
годах выражение ?железный занавес?. Работал в НКВД
В углу за роялью предвестники боя,
И некто могучий, согнувшись в кольцо,
В безумном экстазе пронзительно воя,
Пустил лососиной Рембрандту в лицо.
Художник воспрянул с безумной отвагой,
Надев вместо шлема серебряный жбан,
Заел шоколад оловянной бумагой
И с грозною миной ползет под диван.
Барон недоволен короткою стычкой,
Устало шатаясь, как сонный удод,
Случайно развлекся, с дремавшей певичкой,
Пустив ей за ворот оттаявший лед...
Шабли, Кюрасо и останки омара,
От криков и песен дрожит кабинет,
Смыкаются волны хмельного угара,
И в окна глядится холодный рассвет.
1912
?ПОЗДНЯЯ ЛАТИНСКАЯ ПОЭЗИЯ? 1982
КЛАВДИАН
Перевод М. Гаспарова
ЭПИТАЛАМИЙ
210 Нектар и взвейте огонь, ароматом питаемый савским;[460]
Вы раскиньте шелка из Китая в шафранном их блеске
И сидонийский порфирный ковер подстелите подошвам;
Вы, наконец, воздвигните сень над брачной постелью,
Чтоб самоцветами выткалась ткань, чтоб резными столбами
215 Кров утвердился такой, какого лидийцу Пелопу
Не возводил золотой его край, какого Лиэю
Не выплетали менады из пальм и индийской добычи!
Все несите сюда, что снискали могучие предки:
Что повелительный дед отбил у саксонцев и мавров,
220 Что полновластный отец с пособным ему Стилихоном
Взяли в несчетных боях, что дали армяне и скифы,
Чем поклонилась страна Мероэ,[461] окруженная Нилом,
Где в волосах у людей торчат изостренные стрелы,
Что мидиец прислал от ахеменидского Тигра[462]
225 В дни, когда, преклонясь, молила Парфия мира:
Роскошь всех дальних племен, казна всех царей да украсит
Брачный покой: всех римских побед осени его слава!?
Так прорекла и спешит, нежданная, к ларам невесты.
Та между тем, не гадав, что уже ей готовится ложе
230 Брачное, мирно сидит, в материнской божественной речи
Дух материнский впивает, примеры достойные учит
Чистых нравов седой старины, и в руках ее свитки
Римских и греческих книг, в которых ей мать раскрывает
Все, что пел и фракийский Орфей, и старец из Смирны
235 Или Сапфо подбирала к ладам митиленской кифары.[463]
Так трехликую дочь[464] наставляет Латона, так кротко
Умной Талии преподает урок Мнемозина.
Вдруг разливается блеск, вдруг веет сладостный ветер
В их изумленную сень, и с неких кудрей благовонных
240 Льется кругом аромат, и вот, в сиянии чуда,
Встала Венера, и медлит, дивясь, и взор переводит
С дочери милой на мать златокудрую с белою шеей:
Эта — как молодая Луна, та — как полная блещет;
Или это как маленький лавр под тенью большого
245 Тянется ввысь и уже распростер те ветви, которым
Пышною зеленью быть; или так, как на стебле едином
В пестумском цветнике расцветают две царственных розы
Первая в солнечный день, упоенная вешней росою,
Вширь распустила свои лепестки, а вторая в бутоне
250 Медлит, не смея подставить лучам свою нежную алость.[465]
Деве представ, приветливо речь завела Киферея:
?Радуйся, о державная дочь небесной Серены!
АГНИЯ БАРТО (1906-1981) Собрание сочинений в 3 томах –Т. 1)
КАК ВОВКА СТАЛ СТАРШИМ БРАТОМ
— У меня есть старший брат,
Очень умный парень!—
Уверяет всех ребят
Таня на бульваре.—
В красном галстуке он ходит,
В пионерской форме,
Сорняки на огороде
Вырывает с корнем!
И толстушка Валечка
Старшим братом хвалится:
— Если кто меня обидит —
Старший брат в окно увидит.
Если я заплакала —
Он проучит всякого.
Он готов меня спасти
И от тигра лютого,
Десять лет ему почти,
Павликом зовут его.
Катя в красном платьице
Как расплачется:
— Я одна ничья сестра,—
Цапнул кот меня вчера.
Что ж, меня кусай, царапай…
Я одна у мамы с папой,
Нету братьев у меня,
Папа с мамой — вся родня.
К ней подходит не спеша
Вовка — добрая душа.
Объявляет он ребятам:
— Буду Кате старшим братом.
С понедельника, с утра,
Будешь ты моя сестра.
Арабская поэзия средних веков БВЛ 1975 серия 1 том 20
ПОЭЗИЯ ЭПОХИ РАСЦВЕТА
Середина VIII века — начало IX века
Ибн ар-Руми
Перевод А. Сендыка
Каждый гонит свою волну и верхом на лихой волне,
Потрясая мечом кривым, с грозным ревом летит ко мне.
Можешь ты возразить, сказав: ?И за море плывет иной,
А в сравнении с морем Тигр — так, речушечка в шаг длиной?
Но, мой друг, этот довод слаб для того, кого гложет страх
Извиненье у робких есть в волнах яростных и ветрах.
Опровергнуть тебя легко, красноречье мое не спит,
Возражений моих рекой будет довод любой размыт:
Тигр — обманщик, моря — и те простодушней его в борьбе,
Притворяется кротким он, ярость бури тая в себе.
Лижет ласково он борта, недоверье преодолев,
А потом от игры ветров в исступленный приходит гнев.
Камни, скрытые под водой, — вот предательств его залог!
Нет на свете такого зла, что бы Тигр совершить не мог.
И когда тихоструйный ток превращается в пенный ад,
Наши утлые челноки перед яростью волн дрожат.
И сбивает нас качка с ног, и окатывает вода,
Хоть у мачты свяжись узлом, хоть зубами вцепись в борта.
И возносят нас волны ввысь, и обрушивают в провал,
Чтобы днище прогрызть могли злые зубы подводных скал..
И море больше простора есть, и глубины там больше, но
Море бед или море вод, это путнику все равно.
Там ужасен разгул ветров, там встают до небес валы,
И тугие удары их сокрушающе тяжелы.
Страшно с берега посмотреть, даже если песчаный он,
Даже если он острых скал и подводных камней лишен.
А в открытое море глянь! Нет у буйных стихий стыда,
Любит жертвою поиграть и натешиться всласть вода,
Но пощады не стоит ждать от бездонных ее пучин,
Если только спасет кого добрый сын глубины — дельфин.
У дельфинов обычай есть — помогать морякам в беде
И на спины себе сажать тех, кто держится на воде.
Выплывают на них верхом утопающие порой,
Чтоб на берег без сил упасть и песок целовать сырой.
Лишь не вздумай пытаться плыть на куске судовой доски,
Море вырвет ее из рук и со зла искрошит в куски.
Но довольно! Морским путем ты меня соблазняешь зря,—
Не по сердцу мне рев ветров и бушующие моря.
Душу я приоткрыл тебе, не неволь же теперь меня,
Ты прибежище тайн моих, ты мне ближе, чем вся родня.
От рожденья судьба ко мне снисходительной не была,
И испытывать вновь ее можно, только возжаждав зла.
Все родились и все умрут, но любой, пока он живет,
Пока носит его земля, — пленник горестей и невзгод.
Каждый юность свою терял, каждый скорбно смотрел ей вслед…
Хватит этой беды с лихвой избежавшим всех прочих бед.
Илья Селъвинский
СТРОФЫ ВЕКА, АНТОЛОГИЯ 1999 (ЕВТУШЕНКО)
1899, Симферополь — 1982, Москва
Сын меховщика. Окончил факультет естественных наук Московского университета.
Биография Сельвинского почти авантюрная: был актером, цирковым борцом, портовым грузчиком,
инструктором по пушнине. Вождь конструктивизма, ставивший научно-конструктивное мышление
даже во главу угла поэзии. Однако как поэт Сельвинский оказывался сильнее именно там, где не
следовал собственным теоретическим схемам (что, кстати, было и с его постоянным оппонентом —
В. Маяковским). Самое знаменитое произведение Сельвинского ?Улялаевщина? написано хотя и со
вкусовыми срывами, но незабываемо, неповторимо, с мощью неуправляемой стихии. Рефрен ?Ехали
казаки, чубы по губам? восторженно цитировался Багрицким и многими другими, став своеобразным
фирменным знаком Сельвинского. Поздняя попытка поэта переделать ?Улялаевщину? рухнула.
Грязный, но подлинный черновик ценнее каллиграфического ?чистовика?. Сельвинскому была свойственна экспериментальная гигантомания: из того эпического, что он громоздил, многое разваливалось. Однако всегда среди безвкусицы у него вдруг проблескивало мощно:
Так пусть этот стих на твоем столе
стоит, как стакан океана!
Лучшее, что он создал, это — наряду с отдельными главами ?Улялаевщины? — сравнительно небольшие стихи, которым, видимо, сам автор придавал второстепенное значение. Сельвинский, всю жизнь
восстававший против традиционности, как ни парадоксально, становился чище и сильней как поэт
именно в классических ритмах. Михаил Светлов сказал о нем довольно зло: ?Сельвинский похож на
сверкающий, пыхтящий, ворочающий локтями и колесами паровоз — подвешенный в воздухе и ничего
не везущий?. Сельвинскому трагически не хватало вкуса к собственной поэзии. Вкуса у него иногда не
хватало и в нравственности. В 1958 году Сельвинский, увы, принял участие в травле Пастернака,
о котором когда-то писал: ?Люблю великий русский стих... и всех учителей своих — от Пушкина до
Пастернака!?
ЧИТАТЕЛЬ СТИХА
(фрагменты)
Иной читатель — прочел и двигай,
Давай другому, а сам катись!
А наш, как с девушкой, дружит с книгой.
Читатель стиха — артист...
...И вдруг получишь огрызок листка
Откуда-нибудь из бухты Посьета:
Это великий читатель стиха
Почувствовал боль своего поэта.
И снова, зажавши хохот в зубах,
Живешь, как будто полмира выиграл.
И снова идешь
среди воя собак
Своей. Привычной. Поступью. Тигра.
1932
НИКОЛАЙ КЛЮЕВ (1884-1937) СОЧИНЕНИЯ Т.2 1969
ЛЬВИНЫЙ ХЛЕБ
?Тридцать три года, тридцать три?,
Это дудка няни-зари,
Моей старой подруги.
Первый седой волос
И морщинок легкие дуги —
Знак, что и в мою волость
Приплетутся гости-недуги:
Лихорадка — поджарая баба,
Костолом — сутулый бродяга…
В тени стиха-баобаба
Залегла удавом бумага.
Под чернильным солнцем услада
Переваривать антилопу — чувства…
Баобабы пасынки сада
Неувядаемого искусства.
В их душе притаились пумы,
Каннибалов жадный поселок,
Где треплются скальпы-думы
У божничных свирепых полок,
Где возмездие варит травы
Напитывать стрелы ядом,
И любовь — мальчонка чернявый
С персиковым сладким задом.
В тридцать три года норов
Лобызать, как себя, мальчонка,
Отныне женщине боров
Подарит дитя-свиненка.
И не надобнапупорезка
Полосатой тигровой самке…
Песнословного перелеска
Не ищите в славянской камке: —
Питомец деда — Онега
Отведал Львиного хлеба, —
Прощайте изба, телега —
Моя родная потреба!
Лечу на крыльях самума —
Коршуна, чье яйцо Россия,
В персты арабского Юма,
В огни и флейты степные.
Свалю у ворот Судана
Вязанку стихов овинных, —
Олонецкого баяна
Возлюбят в шатрах пустынных.
И девушки-бедуинки
В Песнослов окунут кувшины…
Не ищите меня на рынке,
Где ярятся бесы-машины,
Где, оскаляшрифтные зубы,
Взвизгивает газета…
В зрачках чернокожей Любы
Заплещет душа поэта…
И заплачут шишками сосны
Над моей пропащей могилой…
Тридцать третий год високосный
Вздувает ночи ветрило.
Здравствуй шкипер из преисподней!
Я — кит с гарпуном в ласту,
Зову на пир новогодний
Дьяволицу-красоту.
Нам любо сосать в обнимку
Прогорклый собственный хвост,
Пока и нашу заимку
Хлестнет пургою погост.
Илья Сельвинский (1899-1968)
Тигр
Обдымленный, но избежавший казни,
Дыша боками, вышел из тайги.
Зеленой гривой[2] он повел шаги,
Заиндевевший. Жесткий. Медно-красный.
Угрюмо горбясь, огибает падь,
Всем телом западая меж лопаток,
Взлетает без разбега на распадок
И в чащу возвращается опять.
Он забирает запахи до плеч.
Рычит —
не отзывается тигрица...
И снова в путь. Быть может, под картечь.
Теперь уж незачем ему таиться.
Вокруг поблескивание слюды,
Пунцовой клюквы жуткие накрапы...
И вдруг — следы! Тигриные следы!
Такие дорогие сердцу лапы...
Они вдоль гривы огибают падь,
И, словно здесь для всех один порядок,
Взлетают без разбега на распадок
И в чащу возвращаются опять.
А он — по ним! Гигантскими прыжками!
Веселый, молодой не по летам!
Но невдомек летящему, как пламя,
Что он несется по своим следам.
1960
Илья Сельвинский. Избранные произведения.
Библиотека поэта (Большая серия).
Ленинград: Советский писатель, 1972.
ЯНА БУБЕНЕЦ
Снежный король выступает безшумно,
В мудрых глазах пляшет пламя безумно.
Черных полос изощренный узор;
Властен и горд ледяной его взор.
Лап отпечатки в пыли душных джунглей.
Снова глаза. Как истлевшие угли...
Шкура изрезана старыми шрамами -
Память о схватках с гостями незванными.
Тигр, белый тигр, он призрак из чащи
Шаг, тихий шаг - и дыхание чаще...
Снежный король не упустит добычи -
Только вот мясо ли тигр белый ищет?
Рыжая вспышка сверкнула картинно,
Два громких рыка сплелись воедино,
В небо над лесом вдруг брызнули птицы...
Тигр обрел наконец-то тигрицу.
РЕДЬЯРД КИПЛИНГ (1865-1936) ?Стихотворения? 1989
ШИВА И КУЗНЕЧИК
Перевод С. Степанова
Шива Жизнодавец, Повелитель сил,
Сидя на Пороге Дома, Живность сотворил:
И большим, и малым корм и карму дал —
И радже, и нищему — всем, кого создал.
Шива Вседержитель! Шива Жизнодавец!
Махадэва! Махадэва! Каждому свое:
Верблюду — колючку, корове — мякину,
Сердце материнское — маленькому сыну.
Жито дал богатым, просо — беднякам,
Корки да горбушки — нищим старикам,
Стервятнику — падаль, тигру — овцу,
Кости да объедки — волку-одинцу.
И большой, и малый — все пред ним равны:
Пищу раздает им на глазах жены.
Парвати решила с Шивой пошутить —
Малого Кузнечика за пазухой укрыть.
Так вот и обманут Шива Жизнодавец!
Махадэва! Махадэва! Ну-ка отыщи!
Это не верблюд тебе, это не корова —
Отыщи попробуй-ка малыша такого!
Парвати сказала, сдерживая смех:
?О Кормилец Мира! Накормил ли всех??
Шива улыбнулся: ?Что же, погляди
На малую козявочку, что прячешь на груди!?
Парвати в смущенье покражу достает —
Видит, что Кузнечик зеленый лист грызет:
?Славься! Славься Шива! Чудо Преблагое!
Руки Миродержца кормят Все Живое!?
Шива Вседержитель! Шива Жизнодавец!
Махадэва! Махадэва! Каждому свое:
Верблюду — колючку, корове — мякину,
Сердце материнское — маленькому сыну.
Метки:
