тигр-39
Роберт Даллет – Тигры
ТИГР
И красивые женщины красного тигра вели,\ Не боясь и не веря задумчивой кротости зверя. Я плеча твоего, улыбаясь, касалась щекой,\ Стрекотали цикады, лягушки таинственно пели,\ Над молочной рекой разливался блаженный покой,\ Сквозь туман под рукой колыхались в тени асфодели. Ольга Родионова
И царь махнул снова,\ И тигр суровый\ С диким прыжком\ Взлетел опасный\ И, встретясь с львом,\ Завыл ужасно;\ Он бьет хвостом,\ Потом\ Тихо владельца обходит,\ Глаз кровавых не сводит... Михаил Лермонтов ПЕРЧАТКА (Из Шиллера)
АФАНАСИЙ ФЕТ
Auchichwarinarkadiengeboren.Schiller (?Я посещал тот край обетованный…?)
Я посещал тот край обетованный,
Где золотой блистал когда-то век,
Где, розами и миртами венчанный,
Под сению дерев благоуханной
Блаженствовал незлобный человек.
Леса полны поныне аромата,
Долины те ж и горные хребты;
Еще досель в прозрачный час заката
Глядит скала, сиянием объята,
На пену волн эгейских с высоты.
Под пихтою душистой и красивой
Под шум ручьев, разбитых об утес,
Отрадно верить, что Сатурн ревнивый
Над этою долиною счастливой
Век золотой не весь еще пронес.
И чудится: за тем кустом колючим
Румяных роз, где лавров тень легла,
Дыханьем дня распалена горючим,
Лобзаниям то долгим, то летучим
Менада грудь и плечи предала.
Но что за шум- За девой смуглолицей
Вослед толпа. Всё празднично кругом.
И гибкий тигр с пушистою тигрицей,
Неслышные, в ярме пред колесницей,
Идут, махая весело хвостом.
А вот и он, красавец ненаглядный,
Среди толпы ликующих — Лией,
Увенчанныйлиствою виноградной,
Любуется спасенной Ариадной —
Бессмертною избранницей своей.
У колеса, пускаясь вперегонку,
Нагие дети пляшут и шумят;
Один приподнял пухлую ручонку
И крови не вкусившему тигренку
Дает лизать пурпурный виноград.
Вино из рога бог с лукавым ликом
Льет на толпу, сам весел и румян,
И, хохоча в смятеньи полудиком,
Вакханка быстро отвернулась с криком
И от струи приподняла тимпан.
ВЛАДИМИР БЕНЕДИКТОВ
Бахус
Ух! Как мощен он! Такого
Не споишь, не свалишь с ног:
Толст, а виду неземного
Не утратил; пьян, а строг.
Посмотрите, как он вержет
Взором пламя из очей!
Как он гордо чашу держит, —
Сам не смотрит… Ко там- — Лей!
Льют ему, — и наклонилась
Чаша набок, и струя
Через край перекатилась
И бежит. Внизу дитя —
Мальчик. Стой, не гибни влага
Драгоценная! Плутяга
Мигом голову свою
Через плечи опрокинул,
Алый ротик свой разинул
И подставил под струю,
И хватает, как в просонках,
Что — то лучше молока,
Искры бегают в глазенках,
И багровеет щека.
Тут другой мальчишка: еле
На ногах; посоловели
У него глаза; нет сил;
Сам себя не понимая,
Смотрит мутно. Негодяя
Драть бы, драть бы за ушко!
Ишь — без меры натянулся!
Вот — к сторонке отвернулся,
Грудь назад, вперед брюшко —
И… бесстыдник! Перед вами
Тут же с пьяными глазами
Тигр на шатких уж ногах;
Там вакханка взор свой жадной
Нежит кистью виноградной,
С дикой радостью в очах.
Вот — взгляните на Силена:
С губ отвислых брызжет пена;
Словно чан раскрыл он рот,
И цедя в сей зев просторной
Из амфоры трехведерной
Гроздий сок, — без смыслу пьет,
Глупо пьет, — заране бредит,
На осле едва ль доедет
Он домой… Лишь исполин
Пьет, как следует, один —
Бахус Рубенса! — Избыток
Через край разумно льет
И божественный напиток
Он божественно и пьет.
1859
МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ
Перчатка
Вельможи толпою стояли
И молча зрелища ждали;
Меж них сидел
Король величаво на троне;
Кругом на высоком балконе
Хор дам прекрасный блестел.
Вот царскому знаку внимают.
Скрыпучую дверь отворяют,
И лев выходит степной
Тяжёлой стопой.
И молча вдруг
Глядит вокруг.
Зевая лениво,
Трясет жёлтой гривой
И, всех обозрев,
Ложится лев.
И царь махнул снова,
И тигр суровый
С диким прыжком
Взлетел опасный
И, встретясь с львом,
Завыл ужасно;
Он бьёт хвостом,
Потом
Тихо владельца обходит,
Глаз кровавых не сводит…
Но раб пред владыкой своим
Тщетно ворчит и злится:
И невольно ложится
Он рядом с ним.
Сверху тогда упади
Перчатка с прекрасной руки
Судьбы случайной игрою
Между враждебной четою.
И к рыцарю вдруг своему обратясь,
Кунигунда сказала, лукаво смеясь:
?Рыцарь, пытать я сердца люблю.
Если сильна так любовь у вас,
Как вы твердите мне каждый час,
То подымите перчатку мою! ?
И рыцарь с балкона в минуту бежит,
И дерзко в круг он вступает,
На перчатку меж диких зверей он глядит
И смелой рукой подымает.
И зрители в робком вокруг ожиданье,
Трепеща, на юношу смотрят в молчанье.
Но вот он перчатку приносит назад.
Отвсюду хвала вылетает,
И нежный, пылающий взгляд —
Недального счастья заклад —
С рукой девицы героя встречает.
Но досады жестокой пылая в огне,
Перчатку в лицо он ей кинул:
?Благодарности вашей не надобно мне! ?
И гордую тотчас покинул.
ТАТЬЯНА КЕРСТЕН
Мы весенним тёплым днём
В зоопарк гулять идём.
Посмотреть хотим скорей
Мы на всяческих зверей.
Входим мы через ворота
И встречаем бегемота.
Толстый серый бегемот
Широко разинул рот,
Напоследок нам зевнул
И в пруду своём заснул.
А смешные обезьянки
Разыгрались спозаранку.
Скачут весело по клетке
И едят свои конфетки.
"Ш-ш-ш, - шипела нам змея –
Познакомьтесь – это я.
Здесь, на камнях, за стеклом,
Мой змеиный тёплый дом".
Быстрый тигр и сильный лев
Из зверей страшнее всех.
Но не бойтесь их, ребята,
Были и они котята.
Кверху голову задрав,
Смотрим мы, как ест жираф:
Не спеша жуёт цветы,
Улыбаясь с высоты.
С шеей длинной, как удав,
Удивительный жираф.
Вот огромный зверь стоит,
Длинным хоботом трубит.
Он спокоен и умён,
Догадались – это слон.
Толстый мишка неуклюжий
Очень любит мёд на ужин.
И рычит он, и ревёт,
Потому что хочет мёд.
Серый ёжик – чёрный нос –
Весь иголками зарос.
Днём он прячется и спит,
Ночью мышку сторожит.
От колючего ежа
Мы пойдём смотреть моржа.
Морж клыкастый и тюлень
Ловят рыбу целый день.
Ловкий заяц – ножки быстры,
Длинноухий и пушистый,
Травку мягкую жуёт,
Нас знакомиться зовёт.
В клетке хитрая лиса:
Пышный хвост, блестят глаза,
Не страшась, глядит на нас,
Ждёт нас в гости ещё раз.
Мы весенним тёплым днём
В зоопарк опять придём.
Будем долго здесь гулять,
Всех зверюшек будем знать.
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО ПУБЛИЦИСТИКА
Притерпелость — это капитуляция перед ?бездной унижений?.
Взаимоунижения, как клубок гадюк, вброшенный недоброй ру-
кой во многие семьи. Гадюки хамства и грубости из таких квартир
выползают на улицу, заползают в метро, сворачиваются кольцами
на столах секретарш и прилавках продавщиц.
В такую ?бездну унижений? превратился наш ежедневный быт.
Сначала мы унижаемся, чтобы добыть квартиру. Наконец-то полу-
чив ордер на выстраданную квартиру, мы плачем от предремонт-
ного унижения, когда ее видим. Мы унижаемся, охотясь в джунглях
торговли за обоями, кранами-смесителями, унитазами, шпингалета-
ми, и при виде какого-нибудь югославского плафона или румын-
ского кресла-кровати в наших зрачках вспыхивают шерхановские
искры, как в глазах тигра, вонзившего когти в долгожданную
антилопу. Когда у нас рождается ребенок, мы унижаемся, выби-
вая ясли, детсад, добывая соски, подгузнички, бумажные пеленки,
детские колготки, коляску, санки, манежик. Мы унижаемся в мага-
зинах, парикмахерских, в ателье, химчистках, в автосервисе, в ре-
сторанах, в гостиницах, в театральных и аэрофлотовских кассах,
в фирме ?Заря?, в мастерских по ремонту телевизоров, холодиль-
ников, швейных машин, наступая на свое самолюбие, от заиски-
ваний переходя к скандалам, от скандалов — снова к заискиваниям.
Все время мы куда-то протискиваемся, протыриваемся, что-то
выклянчиваем, как жалкие просители, надоедливо раздражающие
?владык мира сего?. Иногда кажется, что в нашей стране все люди —
это лишь обслуга сферы обслуживания.
Унизительно, что мы до сих пор не можем накормить себя сами,
докупая и хлеб, и масло, и мясо, и фрукты, и овощи за границей.
Талонная система во многих областях — стыдобища наша.
Унизительно, что мы до сих пор не можем хорошо одеть сами
себя, гоняясь за иностранными тряпками. Одежда многих из нас —
это как географический атлас. Но все ?Кардены? и ?Бурды? нас
не спасут. Самим надо шить так, чтобы советский народ своими
одеждами и обувью не срамился.
Унизительно, что мы до сих пор не имеем достаточно лекарств,
чтобы лечить свой народ. Больно видеть ветеранов войны, которые
приходят в аптеку, нацепив для внушительности все ордена и ме-
дали, а лекарств, указанных в рецептах, все равно нет. Страшно ви-
деть мечущихся, как раненые птицы, из аптеки в аптеку матерей
с рецептами для своих детей и опускающих перед ними глаза фар-
мацевтов. Нехватка лекарств — это предательство человеческих
жизней.
Унизительна нехватка книг — предательство человеческого духа.
Унизительна нехватка компьютеров — предательство современ-
ной технологии мышления.
540
Публицистика
Унизительна ?прописка? — искусственное пришпиливание людей
по определенным пунктам, несмотря на то, что Конституция га-
рантирует свободу передвижения. Но при географической неравно-
мерности распространения элементарных благ прописка—увы! —
спасительна, иначе Москва превратится в двадцатимиллионный
город, но со снабжением, как в многострадальном Ярославле.
Унизительна не выполняющая Конституция система выезда за
границу, несмотря на все заверения в упрощении. Всем, кто хочет
уезжать насовсем, надо открыть широкие ворота, за исключением
особых, связанных с секретностью случаев. Держать людей на-
сильно — унизительно. Но не надо зачислять всех уезжающих во
враги! И если они ничем не оскорбили родину, надо дать им воз-
можность приезжать или вернуться насовсем. Почему бы всем граж-
данам СССР не выдавать на руки советские заграничные паспор-
та сроком, скажем, на три года с правом постоянного выезда в ко-
мандировку, в туристскую поездку или по приглашению. Совет-
ский паспорт на руках сам по себе должен являться рекоменда-
цией на поездку.
Но самое страшное, когда мы, униженные кем-то, сами в виде
дешевой компенсации начинаем унижать других. Унижение других
похоже на самый страшный вид наркомании.
Гласность — это объявленная война против ?бездны унижений?.
Гласность — это война за социальное достоинство человека. Чело-
век имеет право любить такую музыку, какую хочет, одеваться,
как он хочет, стричься, как он хочет.
Плюрализм гласности есть воспитание толерантности (терпи-
мости). Но терпимость не должна стать притерпелостью ни к ка-
кому виду унижения человека человеком.
Антиперестройщики доносительски пытаются интерпретировать
нашу молодую, но уже мужающую гласность как дискредитацию
завоеваний социализма. В ?Правде? был справедливо поставлен
вопрос о культуре дискуссий. Дрязги в стиле коммунальной кухни
действительно вредят нашей литературе. Но борьба за культуру
дискуссий ни в коем случае не должна перейти в борьбу против
самих дискуссий. Точки зрений должны быть выявлены, а не за-
маскированы. Поэтому хорошо, что читателям стали известны раз-
ные точки зрения на сегодняшний общественный процесс, и среди
них тезис о ?некрофильстве? П. Проскурина, тезис о необходи-
мости нового ?Сталинграда? на нашем идеологическом фронте
Ю. Бондарева.
ЮННА МОРИЦ
Баллада о фокусах шоколада
Пришёл на каток
Николай с шоколадкой
И съесть пожелал
Шоколадку украдкой.
Зажал Николай
Шоколадку в кулак
И сделал открытие:
?Я-не дурак! ?
Свою шоколадку
Держа в кулаке,
Он всех обгонял
В этот день на катке!
Он слышал, как сзади
Летели друзья, —
Мечтал оглянуться,
Но было нельзя!
Нельзя с шоколадкой
Ему расставаться!
И мчался вперёд,
Не желая сдаваться!
Дышал Николай,
Словно тигр уссурийский,
Держал Николай
Марафон олимпийский!
Каток под серебряной пылью
Дрожал,
А он шоколадку с ванилью
Зажал!
Не мог Николай
Укусить шоколадку,
Он мчался
И ел её только вприглядку!
И мимо друзей,
Словно двигатель шумный,
Пуская пары,
Пролетал, как безумный!
Пылал Николай,
Словно русская печка,
Но он перегрелся —
И вышла осечка:
В руке шоколадка
Кипит, как в кастрюльке,
И льются в рукав
Шоколадные струйки…
И мимо друзей
Николай ненаглядный
Пыхтит,
Тарахтит,
Словно пупс шоколадный!
Ванильный,
Ореховый,
Сладкий
И липкий,
Он бешено мчится
С глупейшей улыбкой —
Легко ли
Такой шоколадке огромной
В тени оставаться
И выглядеть скромной -
Ревёт Николай
На катке ледяном —
Везут Николая
В большой гастроном!
Завязана розовой лентой
Коробка —
Не трюфельный торт,
Не конфеты ?Коровка?!
Шофёр восхищён:
— Ах, какой Шоколай!
— Какой Шоколай- —
Возмущён Николай!
— Ты был Николаем, —
Шофёр говорит, —
А стал Шоколаем, —
Шофёр говорит. —
И мы, дорогой,
Любоваться желаем
Огромным таким
И живым Шоколаем!
Стоит Шоколай
На витрине нарядной,
И всем говорит
Его вид шоколадный:
Прекрасно
Ходить на каток с шоколадкой!
Опасно
Съедать шоколадку украдкой!
Быть жадным — ужасно!
Не надо, не надо,
А то превратишься в кусок
Шоколада!
ГЕНРИХ САПГИР
Забавная азбука
Ара, славный попугай,
В шашки с Аистом сыграй.
Белка прыгает с шестом,
Небеса метет хвостом.
Волк играет с Зайцем в мячик –
Это что-нибудь да значит.
Гуси спорят и галдят,
А гагары победят.
Динго по бревну ходила –
Удивила Крокодила.
Ёж надел трусы и майку.
Сколько дыр в них, угадай-ка!
— Жаба, чем ты недовольна -
— Проглотила мяч футбольный.
Зебра, Зубр, и Конь, и Вол –
Все играют в волейбол.
Игуана и Тритон
Очень любят бадминтон.
Кот надеть коньки не может.
Кто из вас ему поможет -
Лев летит на мотоцикле.
Что ж такого- Все привыкли.
Мишка на велосипеде
Мчится к финишу – к победе.
Носорогу-бегуну
Перейди дорогу, ну!
Осьминог надел перчатки,
А Тюлень удрал с площадки.
Пеликан ныряет ловко.
Вот что значит тренировка!
Рак раздумывать не станет,
В каратэ клешней достанет.
Слон летит на парашюте,
Машет хоботом и шутит.
Тигр прыгнул дальше всех –
Вот невиданный успех!
Утки плавали в канале,
В результате – три медали.
Филин пешкой взял ферзя –
За доской дремать нельзя.
Хомяки раздули щеки –
Спят, лентяи, на припеке.
Цапля – тренер по ходьбе,
Даст советы и тебе.
Черепаха выжать штангу
Помогла Орангутангу.
Шмель стрелял из лука в цель –
В цель попал веселый Шмель.
Щука плавает на яхте,
У руля стоит на вахте.
Эму-страуса берем
Мы в команду вратарем.
Юный заяц встал на лыжи.
Вот он, финиш! Ближе! Ближе!
Ягуар ракеткой машет,
И Тапир за сеткой пляшет.
Я сказать вам всем хочу:
Слава шайбе и мячу!
ДМИТРИЙ БЫКОВ ?Последнее время? стихи, поэмы (1986-2005)
Хабанера
На зимней Кубе сумерки быстры.
Еще горят закатные костры
На западе, над баркой рыболова,—
А на востоке все уже лилово.
В короткий этот сумеречный час
Мир наводняют пары красных глаз —
Несутся допотопные модели
(Своих не выпускают при Фиделе).
Тут ветра беззаконного порыв,
Взметя листву и свалку перерыв,
Гоня в пыли окурков караваны,
Проносится по улицам Гаваны,
Чтобы затихнуть где-то в Санта-Фе.
В такое время лучше быть в кафе,
Где, воздавая честь ?Гавана-клабу?,
Туристы совмещают ром и бабу.
В таком кафе, набравшийся за двух,
Торчал у стойки некий пленный дух.
Он вынул деньги, чтобы расплатиться,
И размышлял, в кого бы воплотиться.
За окнами спешил чужой народ,
В остатках рома оплавлялся лед,
В душе героя было как-то мглисто.
Пред ним лежала пачка ?Монте-Кристо?
Он не курил кубинских сигарет
С полузабытых отроческих лет,
Когда покрылись щеки первым пухом,
Когда еще он не был пленным духом.
Двугривенный за пачку — вся цена.
Острила ведьма юная одна,
В общаге обжимаясь с ним за шкафом:
?За двадцать коп себе казаться графом!?
Зажженный упоительной игрой,
Наш несколько смутившийся герой
Ей отвечал, прикинувшись повесой:
?Все лучше, чем за сорок — стюардессой!?
Из детской той игры возникла связь,
Что и за десять лет не прервалась.
В снегах Москвы, под пальмами ли юга
Они исправно мучили друг друга,
Смущая наши скудные края
Такою полнотою бытия,
Что отравляли этим сладким ядом
Чужую жизнь, случившуюся рядом.
Любой, кто вовлекался в их игру,
Проваливался в черную дыру:
Так кот, увидев, как играют тигры,
Не станет вновь играть в кошачьи игры.
Кому красотка путь ни перешла б —
Тотчас переходил в иной масштаб,
И так же обходился с миром демон,
Кого бы, пролетая, ни задел он.
Измучив душ невинных без числа,
Судьба ее в Канаду занесла
(Он видел в том особую усладу,
Что прилетел сюда через Канаду).
Тогда-то он и начал понимать
Свое предназначение — ломать,
Доламывать, дотаптывать до праха
Все, что еще висит на грани краха;
Заставив прыгнуть выше головы
(Подчас с исходом гибельным, увы) —
Изобличать начертанные враки…
Беда была лишь в том, что для игры
Нужны не только горние миры,
Не только ослепительные бездны:
Они для одиночек бесполезны.
Чтоб вновь на мирозданье посягнуть,
Он должен был найти кого-нибудь,
Поднять до пика, довести до края,
Ломая чью-то жизнь и претворяя.
Воззрев на посетителей шинка,
Он обнаружил пегого щенка,
Смотревшего просительно и кротко,
Как нищая кубинская красотка;
Привычно проницая первый слой,
Наш дух смекнул, что пес довольно злой:
Тому, кто не бросает мяса на пол,
Он запросто бы что-нибудь оттяпал.
Седой мулат, опять же пьяный в дым,
О чем-то спорил с менее седым;
Развинченный подросток в желтой майке
Травил дружку двусмысленные байки.
Да девочка за угловым столом
Холодной колой разбавляла ром,
И дух, в извечной жажде воплощенья,
Припомнил все приемы обольщенья.
Тьма за окном была уже густа.
Красавица являла те места,
Которые при близком рассмотренье
Внушали мысль об интенсивном тренье
Общеизвестных трущихся частей;
Она, как завсегдатай на гостей,
Взирала на пьянеющих и пьяных,
Рассевшихся на стульях и диванах,
Как бы держа в ладони весь шинок,
Чуть разведя колени голых ног,
Сведя при этом острые лопатки…
И пленный дух заговорил к мулатке.
Он начал так: ?Прелестное дитя!
Я вправе так назвать тебя, хотя
В любовной битве, сладостной и тяжкой,
Себя я ощутил бы первоклашкой.
Сегодня, если вместе выйдем в ночь,
Мы ход вещей сумеем превозмочь,
Извлечь тебя из схемы, как из рамы,
И мелодраму дотянуть до драмы.
Когда б ты знала русские слова,
Я мог бы процитировать сперва
Историю про темные кошмары
Подоблачной красавицы Тамары.
И впрямь — каков бы стал ее удел,
Когда бы демон мимо поглядел?
Ответь и ты — не торопи ответ лишь:
Что будет, если ты меня отвергнешь?
Ты молода — и будешь молода
Еще лет пять иль шесть, но никогда
Ты не узнаешь жара и озноба
Такого, как теперь, когда мы оба
Сошлись в ночи, пространство победив.
Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв,
Звонки ночами, письма издалече,
Две-три еще мучительные встречи
Да твой ребенок с именем моим,
Что будет той же горечью томим
И мне, сгорая жаждой воплощенья,
Не даст ни примиренья, ни прощенья.
Сам по себе я пустота, зеро,
Но мой удел — раскалывать ядро,
Чтоб на свободу выплеснулась сила,
Без коей это все бы так и гнило.
Свидетель Бог, почел бы я за честь
Оставить в этом мире все как есть —
Но сохнет ключ, к которому бросаюсь,
И вянет плод, которого касаюсь,
И тает лед, на коем я стою.
Так послан я разрушить жизнь твою,
Поскольку ты имеешь все задатки
Не вырасти такой, как все мулатки.
По правилам играет всякий смерд
(Внушив себе, что благ и милосерд),
Но я настолько явно не отсюда,
Что довожу и смерда до абсурда.
Что прочным до меня казалось вам,
Со мною расползается по швам,
Поскольку я вношу с собой критерий,
Губительный для рвущихся материй.
Простой тупица, нравственный устой,
Бессовестный убийца, Лев Толстой —
Любой предмет законченный и цельный
Не дрогнет пред стрелой моей прицельной.
Но видимость, натяжка, шаткий мост,
На честном слове зиждущийся рост
Останкинских и вавилонских башен —
Для этого я в самом деле страшен.
Где фальши тень, мошенника улов,
Где область умолчаний, полуслов,
Условностей, игры с полутонами —
Я грозен, как Печорин для Тамани.
Родился я — и Родины колосс
Загнил, как гриб, который перерос,
И оседал, поскрипывая ржаво;
Я возмужал — и рухнула держава!
Век расшатался, и страшней всего,
Что я рожден дошатывать его,
Взрывать любую хрупкую структуру
И делать из нее литературу.
Теперь я научился с этим жить.
Я выучился мало дорожить
Теплом, уютом, кровом — всем, что живо.
Теперь мне сладок только миг разрыва.
Лишь он один, случаясь наяву,
Мне чувствовать дает, что я живу,
Мое зиянье наполняя силой
И мукою, почти невыносимой.
Твой мир — на грани. Всяк рекламный щит
И тот, гляди, ржавеет и трещит.
Картонная империя в упадке,
Тут не спасут и новые порядки.
Меж тем на вид она еще крепка —
Дадим же ей последнего шлепка,
Чтоб в урагане нашего романа
Легла в руинах старая Гавана!
Неси же нас, полунощный Борей —
Горячий ветер джунглей и морей!
Созвездия! Тропические раз вы,
Пылайте, как трофические язвы!?
Так говорил к мулатке пленный дух.
Он говорил, естественно, не вслух,
Но видя, как она головку клонит,
Он мог не сомневаться в том, что понят.
Есть признаки — им имя легион —
Наметившейся близости; и он
Во гневе грянул кулаком о стену,
Когда она в ответ сказала цену.
Он знал наречье этих по****ух.
Он явственно услышал: ?Пленный дух!
Ты посягнул на общую живучесть,
Но рушишь только собственную участь.
Как ты мою ни вывихни судьбу,
Я выгребу — и снова подгребу
К пологому спасительному брегу,
Который мне сулит покой и негу.
Я — женщина, подстилка, лгунья, мать:
Ломай побег, но воду — как сломать?
Низринувшись в любую бездну в мире,
Я снова приземлюсь на все четыре.
Тебе нужнее этот балаган:
Собрав себя по клочьям, по слогам,
Познав паденья краткое паренье,
Ты побежишь кропать стихотворенье.
Дай денег мне. За небольшую мзду
(Читатель ждет уж рифмы, но узду
Накинет пусть на тяготенье к сраму)
С тобою я сыграю эту драму?.
— Будь проклята!— воскликнул пленный дух.
— Нетленный образ лучше тленных двух!—
И, разметавши стулья и диваны,
Ввинтился в небо черное Гаваны.
Как адский змей среди пернатых гнезд,
Он бил хвостом среди мохнатых звезд
И каялся, что свой запас несметный
Раскинул вновь перед простою смертной.
Здесь, только здесь, в холодных небесах,
На чистых и свободных полюсах,
Он обретал — к несчастью, не впервые,—
Все то, чего не могут дать живые.
Герой летел над пляжем, аки АН.
Внизу переливался океан,
Гремел музон, и уроженки Кубы
Парням попроще подставляли губы
И прочее. Усталый Агасфер
Из безупречных, но холодных сфер
Низринулся, на темный берег целя,
И приземлился около отеля.
Учтивый, хоть и поднятый в ночи,
Мулат-портье вручил ему ключи
И улыбнулся духу, как родному,
Догадливо сочувствуя облому.
В зеркальном лифте наш герой взалкал
Закрыться в помещенье без зеркал:
Привычный вид, в который он оделся,
Насмешкою над замыслом гляделся.
Он угадал в бренчании ключей
Глухую скуку — скуку всех ночей,
Несущую, как лакомый гостинец,
Унылый запах — запах всех гостиниц.
А в номере пустынном ночевать
Мешала многоспальная кровать,
Поскольку всем бельем напоминала,
Что одного на эту площадь мало;
За окнами слоился плотный мрак,
Где он резвился только что, дурак,—
Теперь же мрак страшил его до тика,
Поскольку хмель выветривался тихо;
Под лампою белел бумажный лист.
Осталось пять последних ?Монте-Крист?
Герой уселся в кресло, вынул ручку
И начертил кружок и закорючку.
В который раз перетерпев облом,
Он снова очутился за столом,
К которому упорно возвращался,
С какою бы надеждой ни прощался.
От всякого полезного труда
Всевышний уводил его сюда —
Как если б только это псевдодело
К добру вело и тайный смысл имело.
Невидимая длань его вела
К проверенному месту у стола,
Который был ему защитой чести,
Или орудьем мести, или вместе.
И постепенно — как плетется сеть —
Он начал вновь от этого косеть.
Пошла плясать гостиничная келья,—
Но это было пьянство без похмелья.
Герой сидел с яснеющим лицом.
Словцо уже низалось за словцом,
И демон упивался, как Гораций,
Сладчайшей из возможных компенсаций.
По опустевшей улице внизу
Пронесся ветер, посулив грозу,
И пленный дух насторожился, слыша,
Как где-то далеко слетела крыша.
По мере нарастания страстей
В четвертой из задуманных частей
Сдвигалось все (герой впадал в нирвану),
И скоро ливень рухнул на Гавану.
Вода неслась по ржавым желобам,
Не внемля раздраженным жалобам.
На улицах, которые отвыкли
От новизны, закручивались вихри.
Шаталось все. Трещал любой зажим.
Заколебался кастровский режим,
И там, где бились молнии огнисты,
Мелькнула тень диктатора Батисты.
Циклон, клубясь и воя, был влеком
С окраины на самый Маликон —
Ошую бар снесло, а одесную
Расплющило палатку овощную.
Мулатке предназначенный мулат
Проснулся от прохлады, влез в халат,
Увидел гибель овощной палатки —
И клятву дал не подходить к мулатке.
Мир распадался. Пишущий герой
В окно украдкой взглядывал порой:
Все погрязало в хаосе, в развале.
Он делал то, зачем его призвали.
Пусть не любовь, пускай свободный стих
Взрывала глушь окраин городских:
Один, без алкоголя и нимфеток,
Он миссию вершил — не так, так этак.
Он мог писать, а мог в кафе пастись —
Но не умел от этого спастись:
В который раз Господь его посредством
Разделывался с пагубным наследством!
В каморке ветер стены сотрясал.
Проснулась та, о коей он писал.
Восторгом перед бешенством стихии
Наполнились глаза ее сухие.
Хотелось петь, безумствовать, блудить.
Герой в ней умудрился разбудить
Ту часть души, любовников усладу,
Что в женских душах тяготеет к аду.
Она впивала сладкую тоску,
Ладонь прижавши к левому соску,
Покусывая правый кулачонок
(Извечный жест испуганных девчонок).
Тогда герой услышал сквозь прибой:
?Ты победил. Я более с тобой,
Чем можно быть в объятье самом тесном:
Мы связаны союзом самым честным.
Не в тесной койке, в облаке стыда,—
С тобою мы сливаемся тогда,
Когда, томимый творческой тоскою,
Ты рушишь мир, а я привычно строю,
И этот путь пройдем мы сотни раз.
Иного нет сближения для нас,
Но в огненных разрывах и извивах
Мы ближе всех любовников счастливых?.
Прибоем бил и пальмами качал
Союз извечно родственных начал.
Разгул стихий дошел до апогея,
Сливались хлябь и твердь, Уран и Гея.
Та цепь огней, что городом была,
Мигнула, раскаляясь добела,
И всю ее смела и поглотила
Любовь, что движет солнце и светила.
2000 год
ТИГР
И красивые женщины красного тигра вели,\ Не боясь и не веря задумчивой кротости зверя. Я плеча твоего, улыбаясь, касалась щекой,\ Стрекотали цикады, лягушки таинственно пели,\ Над молочной рекой разливался блаженный покой,\ Сквозь туман под рукой колыхались в тени асфодели. Ольга Родионова
И царь махнул снова,\ И тигр суровый\ С диким прыжком\ Взлетел опасный\ И, встретясь с львом,\ Завыл ужасно;\ Он бьет хвостом,\ Потом\ Тихо владельца обходит,\ Глаз кровавых не сводит... Михаил Лермонтов ПЕРЧАТКА (Из Шиллера)
АФАНАСИЙ ФЕТ
Auchichwarinarkadiengeboren.Schiller (?Я посещал тот край обетованный…?)
Я посещал тот край обетованный,
Где золотой блистал когда-то век,
Где, розами и миртами венчанный,
Под сению дерев благоуханной
Блаженствовал незлобный человек.
Леса полны поныне аромата,
Долины те ж и горные хребты;
Еще досель в прозрачный час заката
Глядит скала, сиянием объята,
На пену волн эгейских с высоты.
Под пихтою душистой и красивой
Под шум ручьев, разбитых об утес,
Отрадно верить, что Сатурн ревнивый
Над этою долиною счастливой
Век золотой не весь еще пронес.
И чудится: за тем кустом колючим
Румяных роз, где лавров тень легла,
Дыханьем дня распалена горючим,
Лобзаниям то долгим, то летучим
Менада грудь и плечи предала.
Но что за шум- За девой смуглолицей
Вослед толпа. Всё празднично кругом.
И гибкий тигр с пушистою тигрицей,
Неслышные, в ярме пред колесницей,
Идут, махая весело хвостом.
А вот и он, красавец ненаглядный,
Среди толпы ликующих — Лией,
Увенчанныйлиствою виноградной,
Любуется спасенной Ариадной —
Бессмертною избранницей своей.
У колеса, пускаясь вперегонку,
Нагие дети пляшут и шумят;
Один приподнял пухлую ручонку
И крови не вкусившему тигренку
Дает лизать пурпурный виноград.
Вино из рога бог с лукавым ликом
Льет на толпу, сам весел и румян,
И, хохоча в смятеньи полудиком,
Вакханка быстро отвернулась с криком
И от струи приподняла тимпан.
ВЛАДИМИР БЕНЕДИКТОВ
Бахус
Ух! Как мощен он! Такого
Не споишь, не свалишь с ног:
Толст, а виду неземного
Не утратил; пьян, а строг.
Посмотрите, как он вержет
Взором пламя из очей!
Как он гордо чашу держит, —
Сам не смотрит… Ко там- — Лей!
Льют ему, — и наклонилась
Чаша набок, и струя
Через край перекатилась
И бежит. Внизу дитя —
Мальчик. Стой, не гибни влага
Драгоценная! Плутяга
Мигом голову свою
Через плечи опрокинул,
Алый ротик свой разинул
И подставил под струю,
И хватает, как в просонках,
Что — то лучше молока,
Искры бегают в глазенках,
И багровеет щека.
Тут другой мальчишка: еле
На ногах; посоловели
У него глаза; нет сил;
Сам себя не понимая,
Смотрит мутно. Негодяя
Драть бы, драть бы за ушко!
Ишь — без меры натянулся!
Вот — к сторонке отвернулся,
Грудь назад, вперед брюшко —
И… бесстыдник! Перед вами
Тут же с пьяными глазами
Тигр на шатких уж ногах;
Там вакханка взор свой жадной
Нежит кистью виноградной,
С дикой радостью в очах.
Вот — взгляните на Силена:
С губ отвислых брызжет пена;
Словно чан раскрыл он рот,
И цедя в сей зев просторной
Из амфоры трехведерной
Гроздий сок, — без смыслу пьет,
Глупо пьет, — заране бредит,
На осле едва ль доедет
Он домой… Лишь исполин
Пьет, как следует, один —
Бахус Рубенса! — Избыток
Через край разумно льет
И божественный напиток
Он божественно и пьет.
1859
МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ
Перчатка
Вельможи толпою стояли
И молча зрелища ждали;
Меж них сидел
Король величаво на троне;
Кругом на высоком балконе
Хор дам прекрасный блестел.
Вот царскому знаку внимают.
Скрыпучую дверь отворяют,
И лев выходит степной
Тяжёлой стопой.
И молча вдруг
Глядит вокруг.
Зевая лениво,
Трясет жёлтой гривой
И, всех обозрев,
Ложится лев.
И царь махнул снова,
И тигр суровый
С диким прыжком
Взлетел опасный
И, встретясь с львом,
Завыл ужасно;
Он бьёт хвостом,
Потом
Тихо владельца обходит,
Глаз кровавых не сводит…
Но раб пред владыкой своим
Тщетно ворчит и злится:
И невольно ложится
Он рядом с ним.
Сверху тогда упади
Перчатка с прекрасной руки
Судьбы случайной игрою
Между враждебной четою.
И к рыцарю вдруг своему обратясь,
Кунигунда сказала, лукаво смеясь:
?Рыцарь, пытать я сердца люблю.
Если сильна так любовь у вас,
Как вы твердите мне каждый час,
То подымите перчатку мою! ?
И рыцарь с балкона в минуту бежит,
И дерзко в круг он вступает,
На перчатку меж диких зверей он глядит
И смелой рукой подымает.
И зрители в робком вокруг ожиданье,
Трепеща, на юношу смотрят в молчанье.
Но вот он перчатку приносит назад.
Отвсюду хвала вылетает,
И нежный, пылающий взгляд —
Недального счастья заклад —
С рукой девицы героя встречает.
Но досады жестокой пылая в огне,
Перчатку в лицо он ей кинул:
?Благодарности вашей не надобно мне! ?
И гордую тотчас покинул.
ТАТЬЯНА КЕРСТЕН
Мы весенним тёплым днём
В зоопарк гулять идём.
Посмотреть хотим скорей
Мы на всяческих зверей.
Входим мы через ворота
И встречаем бегемота.
Толстый серый бегемот
Широко разинул рот,
Напоследок нам зевнул
И в пруду своём заснул.
А смешные обезьянки
Разыгрались спозаранку.
Скачут весело по клетке
И едят свои конфетки.
"Ш-ш-ш, - шипела нам змея –
Познакомьтесь – это я.
Здесь, на камнях, за стеклом,
Мой змеиный тёплый дом".
Быстрый тигр и сильный лев
Из зверей страшнее всех.
Но не бойтесь их, ребята,
Были и они котята.
Кверху голову задрав,
Смотрим мы, как ест жираф:
Не спеша жуёт цветы,
Улыбаясь с высоты.
С шеей длинной, как удав,
Удивительный жираф.
Вот огромный зверь стоит,
Длинным хоботом трубит.
Он спокоен и умён,
Догадались – это слон.
Толстый мишка неуклюжий
Очень любит мёд на ужин.
И рычит он, и ревёт,
Потому что хочет мёд.
Серый ёжик – чёрный нос –
Весь иголками зарос.
Днём он прячется и спит,
Ночью мышку сторожит.
От колючего ежа
Мы пойдём смотреть моржа.
Морж клыкастый и тюлень
Ловят рыбу целый день.
Ловкий заяц – ножки быстры,
Длинноухий и пушистый,
Травку мягкую жуёт,
Нас знакомиться зовёт.
В клетке хитрая лиса:
Пышный хвост, блестят глаза,
Не страшась, глядит на нас,
Ждёт нас в гости ещё раз.
Мы весенним тёплым днём
В зоопарк опять придём.
Будем долго здесь гулять,
Всех зверюшек будем знать.
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО ПУБЛИЦИСТИКА
Притерпелость — это капитуляция перед ?бездной унижений?.
Взаимоунижения, как клубок гадюк, вброшенный недоброй ру-
кой во многие семьи. Гадюки хамства и грубости из таких квартир
выползают на улицу, заползают в метро, сворачиваются кольцами
на столах секретарш и прилавках продавщиц.
В такую ?бездну унижений? превратился наш ежедневный быт.
Сначала мы унижаемся, чтобы добыть квартиру. Наконец-то полу-
чив ордер на выстраданную квартиру, мы плачем от предремонт-
ного унижения, когда ее видим. Мы унижаемся, охотясь в джунглях
торговли за обоями, кранами-смесителями, унитазами, шпингалета-
ми, и при виде какого-нибудь югославского плафона или румын-
ского кресла-кровати в наших зрачках вспыхивают шерхановские
искры, как в глазах тигра, вонзившего когти в долгожданную
антилопу. Когда у нас рождается ребенок, мы унижаемся, выби-
вая ясли, детсад, добывая соски, подгузнички, бумажные пеленки,
детские колготки, коляску, санки, манежик. Мы унижаемся в мага-
зинах, парикмахерских, в ателье, химчистках, в автосервисе, в ре-
сторанах, в гостиницах, в театральных и аэрофлотовских кассах,
в фирме ?Заря?, в мастерских по ремонту телевизоров, холодиль-
ников, швейных машин, наступая на свое самолюбие, от заиски-
ваний переходя к скандалам, от скандалов — снова к заискиваниям.
Все время мы куда-то протискиваемся, протыриваемся, что-то
выклянчиваем, как жалкие просители, надоедливо раздражающие
?владык мира сего?. Иногда кажется, что в нашей стране все люди —
это лишь обслуга сферы обслуживания.
Унизительно, что мы до сих пор не можем накормить себя сами,
докупая и хлеб, и масло, и мясо, и фрукты, и овощи за границей.
Талонная система во многих областях — стыдобища наша.
Унизительно, что мы до сих пор не можем хорошо одеть сами
себя, гоняясь за иностранными тряпками. Одежда многих из нас —
это как географический атлас. Но все ?Кардены? и ?Бурды? нас
не спасут. Самим надо шить так, чтобы советский народ своими
одеждами и обувью не срамился.
Унизительно, что мы до сих пор не имеем достаточно лекарств,
чтобы лечить свой народ. Больно видеть ветеранов войны, которые
приходят в аптеку, нацепив для внушительности все ордена и ме-
дали, а лекарств, указанных в рецептах, все равно нет. Страшно ви-
деть мечущихся, как раненые птицы, из аптеки в аптеку матерей
с рецептами для своих детей и опускающих перед ними глаза фар-
мацевтов. Нехватка лекарств — это предательство человеческих
жизней.
Унизительна нехватка книг — предательство человеческого духа.
Унизительна нехватка компьютеров — предательство современ-
ной технологии мышления.
540
Публицистика
Унизительна ?прописка? — искусственное пришпиливание людей
по определенным пунктам, несмотря на то, что Конституция га-
рантирует свободу передвижения. Но при географической неравно-
мерности распространения элементарных благ прописка—увы! —
спасительна, иначе Москва превратится в двадцатимиллионный
город, но со снабжением, как в многострадальном Ярославле.
Унизительна не выполняющая Конституция система выезда за
границу, несмотря на все заверения в упрощении. Всем, кто хочет
уезжать насовсем, надо открыть широкие ворота, за исключением
особых, связанных с секретностью случаев. Держать людей на-
сильно — унизительно. Но не надо зачислять всех уезжающих во
враги! И если они ничем не оскорбили родину, надо дать им воз-
можность приезжать или вернуться насовсем. Почему бы всем граж-
данам СССР не выдавать на руки советские заграничные паспор-
та сроком, скажем, на три года с правом постоянного выезда в ко-
мандировку, в туристскую поездку или по приглашению. Совет-
ский паспорт на руках сам по себе должен являться рекоменда-
цией на поездку.
Но самое страшное, когда мы, униженные кем-то, сами в виде
дешевой компенсации начинаем унижать других. Унижение других
похоже на самый страшный вид наркомании.
Гласность — это объявленная война против ?бездны унижений?.
Гласность — это война за социальное достоинство человека. Чело-
век имеет право любить такую музыку, какую хочет, одеваться,
как он хочет, стричься, как он хочет.
Плюрализм гласности есть воспитание толерантности (терпи-
мости). Но терпимость не должна стать притерпелостью ни к ка-
кому виду унижения человека человеком.
Антиперестройщики доносительски пытаются интерпретировать
нашу молодую, но уже мужающую гласность как дискредитацию
завоеваний социализма. В ?Правде? был справедливо поставлен
вопрос о культуре дискуссий. Дрязги в стиле коммунальной кухни
действительно вредят нашей литературе. Но борьба за культуру
дискуссий ни в коем случае не должна перейти в борьбу против
самих дискуссий. Точки зрений должны быть выявлены, а не за-
маскированы. Поэтому хорошо, что читателям стали известны раз-
ные точки зрения на сегодняшний общественный процесс, и среди
них тезис о ?некрофильстве? П. Проскурина, тезис о необходи-
мости нового ?Сталинграда? на нашем идеологическом фронте
Ю. Бондарева.
ЮННА МОРИЦ
Баллада о фокусах шоколада
Пришёл на каток
Николай с шоколадкой
И съесть пожелал
Шоколадку украдкой.
Зажал Николай
Шоколадку в кулак
И сделал открытие:
?Я-не дурак! ?
Свою шоколадку
Держа в кулаке,
Он всех обгонял
В этот день на катке!
Он слышал, как сзади
Летели друзья, —
Мечтал оглянуться,
Но было нельзя!
Нельзя с шоколадкой
Ему расставаться!
И мчался вперёд,
Не желая сдаваться!
Дышал Николай,
Словно тигр уссурийский,
Держал Николай
Марафон олимпийский!
Каток под серебряной пылью
Дрожал,
А он шоколадку с ванилью
Зажал!
Не мог Николай
Укусить шоколадку,
Он мчался
И ел её только вприглядку!
И мимо друзей,
Словно двигатель шумный,
Пуская пары,
Пролетал, как безумный!
Пылал Николай,
Словно русская печка,
Но он перегрелся —
И вышла осечка:
В руке шоколадка
Кипит, как в кастрюльке,
И льются в рукав
Шоколадные струйки…
И мимо друзей
Николай ненаглядный
Пыхтит,
Тарахтит,
Словно пупс шоколадный!
Ванильный,
Ореховый,
Сладкий
И липкий,
Он бешено мчится
С глупейшей улыбкой —
Легко ли
Такой шоколадке огромной
В тени оставаться
И выглядеть скромной -
Ревёт Николай
На катке ледяном —
Везут Николая
В большой гастроном!
Завязана розовой лентой
Коробка —
Не трюфельный торт,
Не конфеты ?Коровка?!
Шофёр восхищён:
— Ах, какой Шоколай!
— Какой Шоколай- —
Возмущён Николай!
— Ты был Николаем, —
Шофёр говорит, —
А стал Шоколаем, —
Шофёр говорит. —
И мы, дорогой,
Любоваться желаем
Огромным таким
И живым Шоколаем!
Стоит Шоколай
На витрине нарядной,
И всем говорит
Его вид шоколадный:
Прекрасно
Ходить на каток с шоколадкой!
Опасно
Съедать шоколадку украдкой!
Быть жадным — ужасно!
Не надо, не надо,
А то превратишься в кусок
Шоколада!
ГЕНРИХ САПГИР
Забавная азбука
Ара, славный попугай,
В шашки с Аистом сыграй.
Белка прыгает с шестом,
Небеса метет хвостом.
Волк играет с Зайцем в мячик –
Это что-нибудь да значит.
Гуси спорят и галдят,
А гагары победят.
Динго по бревну ходила –
Удивила Крокодила.
Ёж надел трусы и майку.
Сколько дыр в них, угадай-ка!
— Жаба, чем ты недовольна -
— Проглотила мяч футбольный.
Зебра, Зубр, и Конь, и Вол –
Все играют в волейбол.
Игуана и Тритон
Очень любят бадминтон.
Кот надеть коньки не может.
Кто из вас ему поможет -
Лев летит на мотоцикле.
Что ж такого- Все привыкли.
Мишка на велосипеде
Мчится к финишу – к победе.
Носорогу-бегуну
Перейди дорогу, ну!
Осьминог надел перчатки,
А Тюлень удрал с площадки.
Пеликан ныряет ловко.
Вот что значит тренировка!
Рак раздумывать не станет,
В каратэ клешней достанет.
Слон летит на парашюте,
Машет хоботом и шутит.
Тигр прыгнул дальше всех –
Вот невиданный успех!
Утки плавали в канале,
В результате – три медали.
Филин пешкой взял ферзя –
За доской дремать нельзя.
Хомяки раздули щеки –
Спят, лентяи, на припеке.
Цапля – тренер по ходьбе,
Даст советы и тебе.
Черепаха выжать штангу
Помогла Орангутангу.
Шмель стрелял из лука в цель –
В цель попал веселый Шмель.
Щука плавает на яхте,
У руля стоит на вахте.
Эму-страуса берем
Мы в команду вратарем.
Юный заяц встал на лыжи.
Вот он, финиш! Ближе! Ближе!
Ягуар ракеткой машет,
И Тапир за сеткой пляшет.
Я сказать вам всем хочу:
Слава шайбе и мячу!
ДМИТРИЙ БЫКОВ ?Последнее время? стихи, поэмы (1986-2005)
Хабанера
На зимней Кубе сумерки быстры.
Еще горят закатные костры
На западе, над баркой рыболова,—
А на востоке все уже лилово.
В короткий этот сумеречный час
Мир наводняют пары красных глаз —
Несутся допотопные модели
(Своих не выпускают при Фиделе).
Тут ветра беззаконного порыв,
Взметя листву и свалку перерыв,
Гоня в пыли окурков караваны,
Проносится по улицам Гаваны,
Чтобы затихнуть где-то в Санта-Фе.
В такое время лучше быть в кафе,
Где, воздавая честь ?Гавана-клабу?,
Туристы совмещают ром и бабу.
В таком кафе, набравшийся за двух,
Торчал у стойки некий пленный дух.
Он вынул деньги, чтобы расплатиться,
И размышлял, в кого бы воплотиться.
За окнами спешил чужой народ,
В остатках рома оплавлялся лед,
В душе героя было как-то мглисто.
Пред ним лежала пачка ?Монте-Кристо?
Он не курил кубинских сигарет
С полузабытых отроческих лет,
Когда покрылись щеки первым пухом,
Когда еще он не был пленным духом.
Двугривенный за пачку — вся цена.
Острила ведьма юная одна,
В общаге обжимаясь с ним за шкафом:
?За двадцать коп себе казаться графом!?
Зажженный упоительной игрой,
Наш несколько смутившийся герой
Ей отвечал, прикинувшись повесой:
?Все лучше, чем за сорок — стюардессой!?
Из детской той игры возникла связь,
Что и за десять лет не прервалась.
В снегах Москвы, под пальмами ли юга
Они исправно мучили друг друга,
Смущая наши скудные края
Такою полнотою бытия,
Что отравляли этим сладким ядом
Чужую жизнь, случившуюся рядом.
Любой, кто вовлекался в их игру,
Проваливался в черную дыру:
Так кот, увидев, как играют тигры,
Не станет вновь играть в кошачьи игры.
Кому красотка путь ни перешла б —
Тотчас переходил в иной масштаб,
И так же обходился с миром демон,
Кого бы, пролетая, ни задел он.
Измучив душ невинных без числа,
Судьба ее в Канаду занесла
(Он видел в том особую усладу,
Что прилетел сюда через Канаду).
Тогда-то он и начал понимать
Свое предназначение — ломать,
Доламывать, дотаптывать до праха
Все, что еще висит на грани краха;
Заставив прыгнуть выше головы
(Подчас с исходом гибельным, увы) —
Изобличать начертанные враки…
Беда была лишь в том, что для игры
Нужны не только горние миры,
Не только ослепительные бездны:
Они для одиночек бесполезны.
Чтоб вновь на мирозданье посягнуть,
Он должен был найти кого-нибудь,
Поднять до пика, довести до края,
Ломая чью-то жизнь и претворяя.
Воззрев на посетителей шинка,
Он обнаружил пегого щенка,
Смотревшего просительно и кротко,
Как нищая кубинская красотка;
Привычно проницая первый слой,
Наш дух смекнул, что пес довольно злой:
Тому, кто не бросает мяса на пол,
Он запросто бы что-нибудь оттяпал.
Седой мулат, опять же пьяный в дым,
О чем-то спорил с менее седым;
Развинченный подросток в желтой майке
Травил дружку двусмысленные байки.
Да девочка за угловым столом
Холодной колой разбавляла ром,
И дух, в извечной жажде воплощенья,
Припомнил все приемы обольщенья.
Тьма за окном была уже густа.
Красавица являла те места,
Которые при близком рассмотренье
Внушали мысль об интенсивном тренье
Общеизвестных трущихся частей;
Она, как завсегдатай на гостей,
Взирала на пьянеющих и пьяных,
Рассевшихся на стульях и диванах,
Как бы держа в ладони весь шинок,
Чуть разведя колени голых ног,
Сведя при этом острые лопатки…
И пленный дух заговорил к мулатке.
Он начал так: ?Прелестное дитя!
Я вправе так назвать тебя, хотя
В любовной битве, сладостной и тяжкой,
Себя я ощутил бы первоклашкой.
Сегодня, если вместе выйдем в ночь,
Мы ход вещей сумеем превозмочь,
Извлечь тебя из схемы, как из рамы,
И мелодраму дотянуть до драмы.
Когда б ты знала русские слова,
Я мог бы процитировать сперва
Историю про темные кошмары
Подоблачной красавицы Тамары.
И впрямь — каков бы стал ее удел,
Когда бы демон мимо поглядел?
Ответь и ты — не торопи ответ лишь:
Что будет, если ты меня отвергнешь?
Ты молода — и будешь молода
Еще лет пять иль шесть, но никогда
Ты не узнаешь жара и озноба
Такого, как теперь, когда мы оба
Сошлись в ночи, пространство победив.
Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв,
Звонки ночами, письма издалече,
Две-три еще мучительные встречи
Да твой ребенок с именем моим,
Что будет той же горечью томим
И мне, сгорая жаждой воплощенья,
Не даст ни примиренья, ни прощенья.
Сам по себе я пустота, зеро,
Но мой удел — раскалывать ядро,
Чтоб на свободу выплеснулась сила,
Без коей это все бы так и гнило.
Свидетель Бог, почел бы я за честь
Оставить в этом мире все как есть —
Но сохнет ключ, к которому бросаюсь,
И вянет плод, которого касаюсь,
И тает лед, на коем я стою.
Так послан я разрушить жизнь твою,
Поскольку ты имеешь все задатки
Не вырасти такой, как все мулатки.
По правилам играет всякий смерд
(Внушив себе, что благ и милосерд),
Но я настолько явно не отсюда,
Что довожу и смерда до абсурда.
Что прочным до меня казалось вам,
Со мною расползается по швам,
Поскольку я вношу с собой критерий,
Губительный для рвущихся материй.
Простой тупица, нравственный устой,
Бессовестный убийца, Лев Толстой —
Любой предмет законченный и цельный
Не дрогнет пред стрелой моей прицельной.
Но видимость, натяжка, шаткий мост,
На честном слове зиждущийся рост
Останкинских и вавилонских башен —
Для этого я в самом деле страшен.
Где фальши тень, мошенника улов,
Где область умолчаний, полуслов,
Условностей, игры с полутонами —
Я грозен, как Печорин для Тамани.
Родился я — и Родины колосс
Загнил, как гриб, который перерос,
И оседал, поскрипывая ржаво;
Я возмужал — и рухнула держава!
Век расшатался, и страшней всего,
Что я рожден дошатывать его,
Взрывать любую хрупкую структуру
И делать из нее литературу.
Теперь я научился с этим жить.
Я выучился мало дорожить
Теплом, уютом, кровом — всем, что живо.
Теперь мне сладок только миг разрыва.
Лишь он один, случаясь наяву,
Мне чувствовать дает, что я живу,
Мое зиянье наполняя силой
И мукою, почти невыносимой.
Твой мир — на грани. Всяк рекламный щит
И тот, гляди, ржавеет и трещит.
Картонная империя в упадке,
Тут не спасут и новые порядки.
Меж тем на вид она еще крепка —
Дадим же ей последнего шлепка,
Чтоб в урагане нашего романа
Легла в руинах старая Гавана!
Неси же нас, полунощный Борей —
Горячий ветер джунглей и морей!
Созвездия! Тропические раз вы,
Пылайте, как трофические язвы!?
Так говорил к мулатке пленный дух.
Он говорил, естественно, не вслух,
Но видя, как она головку клонит,
Он мог не сомневаться в том, что понят.
Есть признаки — им имя легион —
Наметившейся близости; и он
Во гневе грянул кулаком о стену,
Когда она в ответ сказала цену.
Он знал наречье этих по****ух.
Он явственно услышал: ?Пленный дух!
Ты посягнул на общую живучесть,
Но рушишь только собственную участь.
Как ты мою ни вывихни судьбу,
Я выгребу — и снова подгребу
К пологому спасительному брегу,
Который мне сулит покой и негу.
Я — женщина, подстилка, лгунья, мать:
Ломай побег, но воду — как сломать?
Низринувшись в любую бездну в мире,
Я снова приземлюсь на все четыре.
Тебе нужнее этот балаган:
Собрав себя по клочьям, по слогам,
Познав паденья краткое паренье,
Ты побежишь кропать стихотворенье.
Дай денег мне. За небольшую мзду
(Читатель ждет уж рифмы, но узду
Накинет пусть на тяготенье к сраму)
С тобою я сыграю эту драму?.
— Будь проклята!— воскликнул пленный дух.
— Нетленный образ лучше тленных двух!—
И, разметавши стулья и диваны,
Ввинтился в небо черное Гаваны.
Как адский змей среди пернатых гнезд,
Он бил хвостом среди мохнатых звезд
И каялся, что свой запас несметный
Раскинул вновь перед простою смертной.
Здесь, только здесь, в холодных небесах,
На чистых и свободных полюсах,
Он обретал — к несчастью, не впервые,—
Все то, чего не могут дать живые.
Герой летел над пляжем, аки АН.
Внизу переливался океан,
Гремел музон, и уроженки Кубы
Парням попроще подставляли губы
И прочее. Усталый Агасфер
Из безупречных, но холодных сфер
Низринулся, на темный берег целя,
И приземлился около отеля.
Учтивый, хоть и поднятый в ночи,
Мулат-портье вручил ему ключи
И улыбнулся духу, как родному,
Догадливо сочувствуя облому.
В зеркальном лифте наш герой взалкал
Закрыться в помещенье без зеркал:
Привычный вид, в который он оделся,
Насмешкою над замыслом гляделся.
Он угадал в бренчании ключей
Глухую скуку — скуку всех ночей,
Несущую, как лакомый гостинец,
Унылый запах — запах всех гостиниц.
А в номере пустынном ночевать
Мешала многоспальная кровать,
Поскольку всем бельем напоминала,
Что одного на эту площадь мало;
За окнами слоился плотный мрак,
Где он резвился только что, дурак,—
Теперь же мрак страшил его до тика,
Поскольку хмель выветривался тихо;
Под лампою белел бумажный лист.
Осталось пять последних ?Монте-Крист?
Герой уселся в кресло, вынул ручку
И начертил кружок и закорючку.
В который раз перетерпев облом,
Он снова очутился за столом,
К которому упорно возвращался,
С какою бы надеждой ни прощался.
От всякого полезного труда
Всевышний уводил его сюда —
Как если б только это псевдодело
К добру вело и тайный смысл имело.
Невидимая длань его вела
К проверенному месту у стола,
Который был ему защитой чести,
Или орудьем мести, или вместе.
И постепенно — как плетется сеть —
Он начал вновь от этого косеть.
Пошла плясать гостиничная келья,—
Но это было пьянство без похмелья.
Герой сидел с яснеющим лицом.
Словцо уже низалось за словцом,
И демон упивался, как Гораций,
Сладчайшей из возможных компенсаций.
По опустевшей улице внизу
Пронесся ветер, посулив грозу,
И пленный дух насторожился, слыша,
Как где-то далеко слетела крыша.
По мере нарастания страстей
В четвертой из задуманных частей
Сдвигалось все (герой впадал в нирвану),
И скоро ливень рухнул на Гавану.
Вода неслась по ржавым желобам,
Не внемля раздраженным жалобам.
На улицах, которые отвыкли
От новизны, закручивались вихри.
Шаталось все. Трещал любой зажим.
Заколебался кастровский режим,
И там, где бились молнии огнисты,
Мелькнула тень диктатора Батисты.
Циклон, клубясь и воя, был влеком
С окраины на самый Маликон —
Ошую бар снесло, а одесную
Расплющило палатку овощную.
Мулатке предназначенный мулат
Проснулся от прохлады, влез в халат,
Увидел гибель овощной палатки —
И клятву дал не подходить к мулатке.
Мир распадался. Пишущий герой
В окно украдкой взглядывал порой:
Все погрязало в хаосе, в развале.
Он делал то, зачем его призвали.
Пусть не любовь, пускай свободный стих
Взрывала глушь окраин городских:
Один, без алкоголя и нимфеток,
Он миссию вершил — не так, так этак.
Он мог писать, а мог в кафе пастись —
Но не умел от этого спастись:
В который раз Господь его посредством
Разделывался с пагубным наследством!
В каморке ветер стены сотрясал.
Проснулась та, о коей он писал.
Восторгом перед бешенством стихии
Наполнились глаза ее сухие.
Хотелось петь, безумствовать, блудить.
Герой в ней умудрился разбудить
Ту часть души, любовников усладу,
Что в женских душах тяготеет к аду.
Она впивала сладкую тоску,
Ладонь прижавши к левому соску,
Покусывая правый кулачонок
(Извечный жест испуганных девчонок).
Тогда герой услышал сквозь прибой:
?Ты победил. Я более с тобой,
Чем можно быть в объятье самом тесном:
Мы связаны союзом самым честным.
Не в тесной койке, в облаке стыда,—
С тобою мы сливаемся тогда,
Когда, томимый творческой тоскою,
Ты рушишь мир, а я привычно строю,
И этот путь пройдем мы сотни раз.
Иного нет сближения для нас,
Но в огненных разрывах и извивах
Мы ближе всех любовников счастливых?.
Прибоем бил и пальмами качал
Союз извечно родственных начал.
Разгул стихий дошел до апогея,
Сливались хлябь и твердь, Уран и Гея.
Та цепь огней, что городом была,
Мигнула, раскаляясь добела,
И всю ее смела и поглотила
Любовь, что движет солнце и светила.
2000 год
Метки:
