Замкнутое пространство
(цикл "Нет выхода")
1. "Серенада... после"
Сегодня звёзды так близки,
а ночь тиха.
Стучится сердце от тоски,
плоть ждёт греха.
Не в первый раз взошла луна,
но смотрит так,
как будто высмеять должна
отчаянья мрак.
Навстречу Млечному Пути
спешит душа.
Сегодня звёзды так близки,
а ночь тиха.
Растаял разум - вновь кумир
злой суд вершит.
О чём вздыхает павший мир?
Зачем грешит?
Тьма сострадания, как нож,
по сердцу бьёт.
Кто был во все пределы вхож -
тот не придёт.
Увидеть свет во тьме ночной,
жизнь отогнать,
и всласть насытиться мечтой;
вовек не спать.
Сегодня звёзды так близки,
а ночь тиха.
Сомкнулись влажные тиски,
вкусив греха...
2. ***
Так повелось: увидеть и забыть,
в лучах рассвета звуки растворить,
и день иной пред взором воскресить.
Напрасен вздох, бездумное терзанье -
не возвратить тревожного мерцанья
ночных миров. Кругом молчанье,
лишь дикий гомон злободневных сфер
являет образы больных химер,
впиваясь толщею бесправных вер.
Сознанье гложет, волю обвивает
отдельный звук, оковы разбивает
несостоявшихся злодейств, и тает,
щадя плоды воображенья.
Как чужды сердцу дня сомненья
и тень притворного виденья.
Так повелось: ступая день за днём,
опустошать губительным огнём
следы, оставленные сном.
Но цепи их, златою чередой
вдруг восстают, пьянят игрой,
опутывают силой неземной.
И рвутся, осветив на миг
мерцающий, тревожный лик,
исторгнув утомлённый вскрик...
3. "Последний сон"
Мне снилось, что я сед и стар,
растратил жизнь безвозвратно;
угасли силы, божий дар
испепеляя многократно.
Я долго в зеркало смотрел
и, взгляд потухший ощущая,
язык послушный онемел,
в беззубой пропасти виляя.
Я бил и сёк чужую плоть,
изнемогая от отчаянья,
и крик больной прорезал ночь,
вернув былое состоянье.
От страха трепеща, я встал,
и повторилось вновь виденье:
передо мной старик стоял
в прогнившем, грязном облачении.
Я тёр стекло, слюнявя кость
суставов, сморщенных нуждою,
но расползались ноги врозь,
ища спасительной опоры.
И, шепелявя, рот твердил
проклятья юности невольно.
Я снова в вечный уходил
мир, сновиденьями влекомый.
И разум знал наверняка,
хоть сердце продолжало биться,
что Смерти лёгкая рука
в покои Жизни постучится,
что этот сон - последний сон,
следами тайными отмечен.
Но как и прежде будет он
чрезвычайно бесконечным...
4. ***
Ломают стены,
крошат стёкла
оком волка,
с хохотом гиены
презрительно входят -
оглушают,
ослепляют,
соблазны вводят -
жгут сердце,
обрывают клочья
всего прочего, -
зверствуют.
Катают по полу,
во тьме скрывшись,
кровью упившись,
тянут волоком.
Глядишь - тени:
"И вы туда же?" -
"Ещё бы, как же!
Мы - их звенья".
Одной цепью
повязаны,
обязаны
вне сомненья
искушать
не в меру,
и веру
сокрушать.
"Может, оставите?" -
вопрошаешь.
"Не понимаешь:
мы - не те!..
Приказали -
и рядом! -
питаем ядом,
кого застали.
Пока остынешь
и тьма светом
пойдёт следом -
тогда выйдешь!.."
Проснулся в поту:
вокруг никого...
Только окно
растворилось в свету...
5. ***
Неподкупное вниманье,
беглый взгляд - и пустота...
До чего ж сильны желанья
и навязчива тоска.
Сны вгрызаются упрямо
в истощении больном,
и с задумчивостью странной
оставляют бледный ком.
Прочь уйдите, злые тени,
не свидетельствуйте лжи,
не внушайте зря сомнений
без того презревшим жизнь.
Слепок, вид, изображенье
мысли к действию зовут,
и решительно смиренье
к отвержению влекут.
Что же, робость, что, отчаянье,
вы не чествуете вновь
молчаливое признанье,
безответную любовь?
Вам ли, призраки, неведом
слух о кротости слепой? -
Не завидуйте победам
обречённости земной.
Пусть оставит след кровавый
соблазнительный порыв,
лишь стремленьем бы упрямым
безотчётность окрылив,
стать верней и совершенней
идеалу своему.
И желанных откровений
добиваться самому
не придётся, безутешно
расширяя кругозор
словом, действием поспешным,
укрываясь, словно вор,
от навязчивых, но милых,
отрешённых, но земных,
чуть лукавых, но не лживых
и незримых для других
черт, навек преображённых
вдохновенною мольбой
и в томленьях безысходных
призывавших образ мой.
Мне не страшен зов упрямый,
возбуждённый, по ночам;
снам вверяю сердца раны,
тело - нежным палачам...
6. "Исповедь" (в манере старых мастеров)
Хотел я мускулы гимнаста
иметь, стать страшным и большим,
идти дорогою опасной,
как полновластный господин.
Испепелять горящим взором,
владеть невинною красой,
крушить, кромсать крутые горы,
и упиваться шуткой злой.
Я был ребёнком внешне хилым
и неприметным для других,
я знаю: был любим, но силы? -
не находил в себе я их.
И делал вид, что безразличен
мне сладкозвучный аромат,
пьянящий кротостью девичьей,
дарящий зрелости обряд.
И слёзы длани омывали
в полночный час, к исходу дня,
я предавался злой печали,
себя в безверии кляня.
Потом и их не стало, мрачной
окутав разум пустотой,
я шёл дорогой неудачной,
к ненужной цели, и не той.
Остались совесть и желанье -
два верных пламенных слуги;
видны намёки увяданья,
и беспощадные круги
трепещут жаркою расплатой,
а в чём вина перед Судьбой? -
Лишь в том, что замыслом крылатым
не увенчал я жребий свой?
Завуалирован и сложен
дальнейший путь, наверняка
я знаю только, что поможет
мне Смерть... Но я живу пока...
7. "Тишина"
Всё в этом мире в двух иль трёх словах
описано быть может при желании:
тоска и боль, сомнение и страх,
смертельный зов и радость созидания.
Но речь навек умом обречена
являть дурную сладость многословия,
и утомлённая им Тишина
торопит сны - союзников безмолвия.
Как их покой навязчиво манит -
воздать хвалу незримым отражениям!
Вселенная задумчиво молчит -
и мы внимаем тягостным велениям.
Глухая ночь оставлена ни с чем:
потоки слов, нарушив сна границы,
вторгаются бессмысленностью тем,
тревожа день безумной вереницей.
И тонут главные и вечные слова,
окутанные звучности туманом,
и снова ждёт немая Тишина
упрямо: смысл познать их тайный...
8. "За чертой постоянства"
Эфемерное пространство -
край надзвёздной красоты,
за чертою постоянства
и постылой простоты.
Нет мечты желанней этой,
нету цели справедливей:
в беспокойных всплесках света
осязать и быть единым.
Я и бедный, и несчастный,
но свободный, как стихия,
и, проклятия согласно,
жду из бездны снов Мессию.
В тонких, тайных очертаньях
вижу гений неподвластный
ни страстям, ни увяданью -
он прекрасен, но безгласен.
В вечно-женственном наряде,
в вечно-чуждом, но манящем,
уступающий награде
в тон свершений предстоящих.
Эфемерное пространство.
Всюду тени обступают -
ни малейшей доли шанса,
ни забот не оставляют.
Раствориться, утопая
в неге Чёрного заката,
край Вселенной обнимая
в предвкушении расплаты...
9. Сонет
Клясться бесполезно,
как дрожать пред пыткой, -
боль тяжеловесна,
слово - правды зыбкой.
Время знает цену
позднего раскаянья.
Мрак сдвигает стены
самобичеванья.
Совесть неподкупна -
зверем сон ласкает,
память - неотступно
страхами терзает.
Жизнь Судьбы не стоит -
медленно уходит...
10. Сонет
Четыре угла,
четыре стены,
четыре стихии.
И мы между ними -
скитаться должны,
касаясь едва
познания снов,
разгадки слиянья
и истин из Вне -
по тайной вине
плодов увяданья,
пред Розой ветров,
в Извечной Вселенной,
за Далью Священной...
11. "Вдохновение" (вольный размер)
Нас влечёт за познанья закрытую дверь
необычной таинственной силой,
но лишь для того, чтобы мысль-мигрень,
как шальная баба завыла,
от страха пялясь на чистый лист
непочатой, ненужной книги,
раздираемой под голодный свист
мерзавцами высшей лиги.
Протрите сердца от слёз тупых,
нервно-сводящих обличья, -
и тогда, в тишине, вдруг родится стих,
проклиная сует безразличье.
Нету масок, дарованных лаской судьбы, -
существуют великие краски
на поблеклой стезе безраздельной мечты,
избегающей пошлой огласки...
12. "Безумие"
Когда на подушку зловещая тень
садится в позе скорбящих,
и сладкой истомой знакомая лень
бездействие мыслей пьянящих
в незримый бокал наливает, шутя
о бывшем ко сну снисхождении -
тогда пробирает безумье тебя
во властно-простом повелении...
13. ***
Я копал эти страшные ямы
для таких же, каким был и сам.
Я лизал эти грязные раны,
кровь текла по холодным губам.
Я просил у Любви снисхожденья
и довольствовал малым Мечту.
Я болел и страдал нетерпеньем
и ругал непростую Судьбу...
Стали ямы чернее и глубже,
стали раны наивнее сна,
уходила Любовь в мир, где лучше,
и Судьбу за собою вела.
Я спустился в бездонную яму,
посмотрел на соблазны теней.
Я простил эти глупые раны -
и простился с Мечтою о Ней...
14. "Отвержение"
Я смотрю в эти разные лица,
но они обречённо желты...
от песка - он под сердце струится,
замыкая безумием рты.
В такт песочных часов бренной жизни
колют злые крупицы глаза,
иссушая глубокие мысли,
вырывая гортанное "За!".
Истуканом забыта святыня
меж рабов, распластавшихся ниц.
Нет сочувствия - только пустыня
из постыло-желтеющих лиц...
15. "Завещание"
А если я умру...
действительно и страшно,
не нужным никому
и выглядя... неважно?..
Наверно, не поймут...
и точно - не оценят!
Стихи вослед сожгут,
мольбам их не поверят...
На обветшалый скальп
наложат дань проклятья
венком ненужных пальм
аборигенов-братьев...
Но мой неглупый мозг
и пламенное сердце
не вынесут: "Он... мог..." -
брюзжанья "иноверцев".
Ревнивая печаль
сожмёт до боли душу
за призрачное "вдаль",
и вывернет наружу...
Последняя строка
забрезжит многолико,
исторгнув на века
оцепененье крика...
Пусть время обречёт
смазливостью словесной
постылости почёт
построчно-"пустовесный"!..
Но я бы не хотел
быть признанным злословьем.
Пусть скажут: "Он умел...
и не.. имел покоя...
Он просто жил... не жил...
живя... простою жизнью...
Не гений в нём остыл -
бессмертный... пробудился..."
1. "Серенада... после"
Сегодня звёзды так близки,
а ночь тиха.
Стучится сердце от тоски,
плоть ждёт греха.
Не в первый раз взошла луна,
но смотрит так,
как будто высмеять должна
отчаянья мрак.
Навстречу Млечному Пути
спешит душа.
Сегодня звёзды так близки,
а ночь тиха.
Растаял разум - вновь кумир
злой суд вершит.
О чём вздыхает павший мир?
Зачем грешит?
Тьма сострадания, как нож,
по сердцу бьёт.
Кто был во все пределы вхож -
тот не придёт.
Увидеть свет во тьме ночной,
жизнь отогнать,
и всласть насытиться мечтой;
вовек не спать.
Сегодня звёзды так близки,
а ночь тиха.
Сомкнулись влажные тиски,
вкусив греха...
2. ***
Так повелось: увидеть и забыть,
в лучах рассвета звуки растворить,
и день иной пред взором воскресить.
Напрасен вздох, бездумное терзанье -
не возвратить тревожного мерцанья
ночных миров. Кругом молчанье,
лишь дикий гомон злободневных сфер
являет образы больных химер,
впиваясь толщею бесправных вер.
Сознанье гложет, волю обвивает
отдельный звук, оковы разбивает
несостоявшихся злодейств, и тает,
щадя плоды воображенья.
Как чужды сердцу дня сомненья
и тень притворного виденья.
Так повелось: ступая день за днём,
опустошать губительным огнём
следы, оставленные сном.
Но цепи их, златою чередой
вдруг восстают, пьянят игрой,
опутывают силой неземной.
И рвутся, осветив на миг
мерцающий, тревожный лик,
исторгнув утомлённый вскрик...
3. "Последний сон"
Мне снилось, что я сед и стар,
растратил жизнь безвозвратно;
угасли силы, божий дар
испепеляя многократно.
Я долго в зеркало смотрел
и, взгляд потухший ощущая,
язык послушный онемел,
в беззубой пропасти виляя.
Я бил и сёк чужую плоть,
изнемогая от отчаянья,
и крик больной прорезал ночь,
вернув былое состоянье.
От страха трепеща, я встал,
и повторилось вновь виденье:
передо мной старик стоял
в прогнившем, грязном облачении.
Я тёр стекло, слюнявя кость
суставов, сморщенных нуждою,
но расползались ноги врозь,
ища спасительной опоры.
И, шепелявя, рот твердил
проклятья юности невольно.
Я снова в вечный уходил
мир, сновиденьями влекомый.
И разум знал наверняка,
хоть сердце продолжало биться,
что Смерти лёгкая рука
в покои Жизни постучится,
что этот сон - последний сон,
следами тайными отмечен.
Но как и прежде будет он
чрезвычайно бесконечным...
4. ***
Ломают стены,
крошат стёкла
оком волка,
с хохотом гиены
презрительно входят -
оглушают,
ослепляют,
соблазны вводят -
жгут сердце,
обрывают клочья
всего прочего, -
зверствуют.
Катают по полу,
во тьме скрывшись,
кровью упившись,
тянут волоком.
Глядишь - тени:
"И вы туда же?" -
"Ещё бы, как же!
Мы - их звенья".
Одной цепью
повязаны,
обязаны
вне сомненья
искушать
не в меру,
и веру
сокрушать.
"Может, оставите?" -
вопрошаешь.
"Не понимаешь:
мы - не те!..
Приказали -
и рядом! -
питаем ядом,
кого застали.
Пока остынешь
и тьма светом
пойдёт следом -
тогда выйдешь!.."
Проснулся в поту:
вокруг никого...
Только окно
растворилось в свету...
5. ***
Неподкупное вниманье,
беглый взгляд - и пустота...
До чего ж сильны желанья
и навязчива тоска.
Сны вгрызаются упрямо
в истощении больном,
и с задумчивостью странной
оставляют бледный ком.
Прочь уйдите, злые тени,
не свидетельствуйте лжи,
не внушайте зря сомнений
без того презревшим жизнь.
Слепок, вид, изображенье
мысли к действию зовут,
и решительно смиренье
к отвержению влекут.
Что же, робость, что, отчаянье,
вы не чествуете вновь
молчаливое признанье,
безответную любовь?
Вам ли, призраки, неведом
слух о кротости слепой? -
Не завидуйте победам
обречённости земной.
Пусть оставит след кровавый
соблазнительный порыв,
лишь стремленьем бы упрямым
безотчётность окрылив,
стать верней и совершенней
идеалу своему.
И желанных откровений
добиваться самому
не придётся, безутешно
расширяя кругозор
словом, действием поспешным,
укрываясь, словно вор,
от навязчивых, но милых,
отрешённых, но земных,
чуть лукавых, но не лживых
и незримых для других
черт, навек преображённых
вдохновенною мольбой
и в томленьях безысходных
призывавших образ мой.
Мне не страшен зов упрямый,
возбуждённый, по ночам;
снам вверяю сердца раны,
тело - нежным палачам...
6. "Исповедь" (в манере старых мастеров)
Хотел я мускулы гимнаста
иметь, стать страшным и большим,
идти дорогою опасной,
как полновластный господин.
Испепелять горящим взором,
владеть невинною красой,
крушить, кромсать крутые горы,
и упиваться шуткой злой.
Я был ребёнком внешне хилым
и неприметным для других,
я знаю: был любим, но силы? -
не находил в себе я их.
И делал вид, что безразличен
мне сладкозвучный аромат,
пьянящий кротостью девичьей,
дарящий зрелости обряд.
И слёзы длани омывали
в полночный час, к исходу дня,
я предавался злой печали,
себя в безверии кляня.
Потом и их не стало, мрачной
окутав разум пустотой,
я шёл дорогой неудачной,
к ненужной цели, и не той.
Остались совесть и желанье -
два верных пламенных слуги;
видны намёки увяданья,
и беспощадные круги
трепещут жаркою расплатой,
а в чём вина перед Судьбой? -
Лишь в том, что замыслом крылатым
не увенчал я жребий свой?
Завуалирован и сложен
дальнейший путь, наверняка
я знаю только, что поможет
мне Смерть... Но я живу пока...
7. "Тишина"
Всё в этом мире в двух иль трёх словах
описано быть может при желании:
тоска и боль, сомнение и страх,
смертельный зов и радость созидания.
Но речь навек умом обречена
являть дурную сладость многословия,
и утомлённая им Тишина
торопит сны - союзников безмолвия.
Как их покой навязчиво манит -
воздать хвалу незримым отражениям!
Вселенная задумчиво молчит -
и мы внимаем тягостным велениям.
Глухая ночь оставлена ни с чем:
потоки слов, нарушив сна границы,
вторгаются бессмысленностью тем,
тревожа день безумной вереницей.
И тонут главные и вечные слова,
окутанные звучности туманом,
и снова ждёт немая Тишина
упрямо: смысл познать их тайный...
8. "За чертой постоянства"
Эфемерное пространство -
край надзвёздной красоты,
за чертою постоянства
и постылой простоты.
Нет мечты желанней этой,
нету цели справедливей:
в беспокойных всплесках света
осязать и быть единым.
Я и бедный, и несчастный,
но свободный, как стихия,
и, проклятия согласно,
жду из бездны снов Мессию.
В тонких, тайных очертаньях
вижу гений неподвластный
ни страстям, ни увяданью -
он прекрасен, но безгласен.
В вечно-женственном наряде,
в вечно-чуждом, но манящем,
уступающий награде
в тон свершений предстоящих.
Эфемерное пространство.
Всюду тени обступают -
ни малейшей доли шанса,
ни забот не оставляют.
Раствориться, утопая
в неге Чёрного заката,
край Вселенной обнимая
в предвкушении расплаты...
9. Сонет
Клясться бесполезно,
как дрожать пред пыткой, -
боль тяжеловесна,
слово - правды зыбкой.
Время знает цену
позднего раскаянья.
Мрак сдвигает стены
самобичеванья.
Совесть неподкупна -
зверем сон ласкает,
память - неотступно
страхами терзает.
Жизнь Судьбы не стоит -
медленно уходит...
10. Сонет
Четыре угла,
четыре стены,
четыре стихии.
И мы между ними -
скитаться должны,
касаясь едва
познания снов,
разгадки слиянья
и истин из Вне -
по тайной вине
плодов увяданья,
пред Розой ветров,
в Извечной Вселенной,
за Далью Священной...
11. "Вдохновение" (вольный размер)
Нас влечёт за познанья закрытую дверь
необычной таинственной силой,
но лишь для того, чтобы мысль-мигрень,
как шальная баба завыла,
от страха пялясь на чистый лист
непочатой, ненужной книги,
раздираемой под голодный свист
мерзавцами высшей лиги.
Протрите сердца от слёз тупых,
нервно-сводящих обличья, -
и тогда, в тишине, вдруг родится стих,
проклиная сует безразличье.
Нету масок, дарованных лаской судьбы, -
существуют великие краски
на поблеклой стезе безраздельной мечты,
избегающей пошлой огласки...
12. "Безумие"
Когда на подушку зловещая тень
садится в позе скорбящих,
и сладкой истомой знакомая лень
бездействие мыслей пьянящих
в незримый бокал наливает, шутя
о бывшем ко сну снисхождении -
тогда пробирает безумье тебя
во властно-простом повелении...
13. ***
Я копал эти страшные ямы
для таких же, каким был и сам.
Я лизал эти грязные раны,
кровь текла по холодным губам.
Я просил у Любви снисхожденья
и довольствовал малым Мечту.
Я болел и страдал нетерпеньем
и ругал непростую Судьбу...
Стали ямы чернее и глубже,
стали раны наивнее сна,
уходила Любовь в мир, где лучше,
и Судьбу за собою вела.
Я спустился в бездонную яму,
посмотрел на соблазны теней.
Я простил эти глупые раны -
и простился с Мечтою о Ней...
14. "Отвержение"
Я смотрю в эти разные лица,
но они обречённо желты...
от песка - он под сердце струится,
замыкая безумием рты.
В такт песочных часов бренной жизни
колют злые крупицы глаза,
иссушая глубокие мысли,
вырывая гортанное "За!".
Истуканом забыта святыня
меж рабов, распластавшихся ниц.
Нет сочувствия - только пустыня
из постыло-желтеющих лиц...
15. "Завещание"
А если я умру...
действительно и страшно,
не нужным никому
и выглядя... неважно?..
Наверно, не поймут...
и точно - не оценят!
Стихи вослед сожгут,
мольбам их не поверят...
На обветшалый скальп
наложат дань проклятья
венком ненужных пальм
аборигенов-братьев...
Но мой неглупый мозг
и пламенное сердце
не вынесут: "Он... мог..." -
брюзжанья "иноверцев".
Ревнивая печаль
сожмёт до боли душу
за призрачное "вдаль",
и вывернет наружу...
Последняя строка
забрезжит многолико,
исторгнув на века
оцепененье крика...
Пусть время обречёт
смазливостью словесной
постылости почёт
построчно-"пустовесный"!..
Но я бы не хотел
быть признанным злословьем.
Пусть скажут: "Он умел...
и не.. имел покоя...
Он просто жил... не жил...
живя... простою жизнью...
Не гений в нём остыл -
бессмертный... пробудился..."
Метки:
