Ржавое эхо
Р Ж А В О Е Э Х О
Таял снег в предгорьях Ялты,
цвёл кизил, искрился смех,
юмором своим пленял ты
в этот вечер тёплый всех.
И никто представить даже
ну не мог, - здесь нет вины,-
что ждала тебя на пляже
мина ржавая с войны.
Той взрывной волной контужен,
до сих пор всё маюсь я:
неужели был не нужен
ты в анналах бытия?
Искривлённой вбок антенны
тень ложилась на кусты,
где не добежали – те мы! –
шаг, чтоб эхом стать, как ты…
Сколько лет прошелестело,
проскрипело в тьме пустой,
но безжизненное тело
всё лежит на гальке той…
СЛЕПАЯ УДАЧА
Ты умный, не верящий в небыль,
в судьбу и слепую удачу.
Ты веришь в добротную мебель,
квартиру, машину и дачу.
Зачем же с тобою мне скучно?
Ответь, что со мной происходит?
На небе, как пастбище, тучном,
овечкою облачко бродит.
И вот добрело до Ай-Петри,
и смотрит на след теплохода,
а ты говоришь: – Это ветры, –
бросаешь небрежно: – Природа!..
Нет, всё-таки в чём-то не прав ты,
быть может, не прав и я тоже –
обыденность кажется правдой,
но быть она правдой не может.
Не может. И всё тут.
Как свечи
не вспыхнут вдруг светом астральным.
Мне ближе философов речи,
что правда инди-
видуальна.
Всей жизни самой – я уверен! –
Не хватит, её постигая…
Волна набегает на берег,
за ней возникает другая.
И то, что казалось игрою,
все рифмы мои, все задачи,
моей оказалось судьбою,
слепою моею удачей…
Смотри, затихает волненье
в заливе.
И облако тает.
И яхт белоснежных паренье
зеркальная гладь повторяет.
Мне странно: с тобою мы родом
отсюда.
Но кто нам колдует?
Ведь запах полыни и йода
тебя, как меня, не волнует.
А тот, напевающий гаммы,
щегол в неухоженном парке?
В строке, как в куске голограммы, –
весь мир мой –
объёмный! –
и яркий!
А как возникает влюблённость?
За что ревновать Галатею?
Я даже цикад многозвонность,
хоть бьюсь, объяснить не умею.
Зато, – где рождается небыль? –
отвечу: вон там, на просторе,
где море сливается с небом,
а небо сливается с морем…
ВЕТКА СЛИВЫ
Л.И.
Сливовая ветка тянется к окну,
то карниз потрогает, то заденет ставню,
если я, задумавшись, в памяти копну,
нас под этой сливою тут же и представлю.
Сколько здесь нашёптано самых нежных слов,
есть и фотография, догадались сняться;
приходил под утро я, засыпал без снов,
а теперь дни юные снятся, снятся, снятся.
А теперь, случается, глаз и не сомкну,
не берёт снотворное, просто трата денег;
сливовая ветка тянется к окну,
ставню то потрогает, то карниз заденет.
Здесь, под этой сливою, на хмельной траве,
таяли и таяли глаз влюблённых льдинки…
Ласточки апрельские вьются в синеве,
словно в чае вечности шустрые чаинки.
И, к ниспровергателю мировых основ,
время, пусть и временно, сохраняет милость:
приходил под утро я, засыпал без снов,
только вдруг покажется – это всё мне снилось…
КУЗНЕЦКОЕ
Людмиле Константиновне и Васильичу
На Тарханкуте дождь четвёртый день.
И, скрашивая наши огорченья,
махровая апрельская сирень
промыта струями до умопомраченья.
Она пылает, что ацетилен,
то мельхиором, то, как неба просинь,
негаданный наш вынужденный плен
в селе Кузнецком стойко переносим.
Дождь за дождём! Какой-то анекдот!
Простуженно орут к рассвету пивни
Кто в нашей шкуре побыл, знает тот,
как ночь не спать, прислушиваясь к ливню.
В глазах друзей, – ох, доля нелегка! –
нет-нет, да и тоски замечу тень я.
Соседка нам парного молока
с утра приносит в виде утешенья.
Васильич точит на бычков крючки,
колдует с леской, что-то там бормочет,
редиски свежевырванной пучки
настырный дождик в огороде мочит.
Зовёт хозяйка оценить стряпню.
Меж ливнями, в посадке, после чая,
вдруг, присмотревшись пристально ко пню,
мы вешенок семейство различаем.
Грибы в апреле! Вот те и сюрприз!
Посадка хилая ведь далеко не лес-то.
На пятый день уносит тучи бриз,
крепчающий к полудню до зюйд-веста.
И на грунтовке гиблой, как болото,
на мокрой и разбитой колее
?жигуль? буксует до седьмого пота
и рвётся к Донузлаву, как Пеле!
Там, по молве, уже кефальи стаи
гуляют в створе, заходя на риф.
Пусть наши души вовсе не из стали,
но Донузлав магнитом тянет их.
Там рай рыбацкий! Там дельфиньи спины
мелькают между волн у берегов,
там лобанов преследуют дельфины
и загоняют в сети рыбаков.
А то промчится стая пиленгасов,
сверкая в пене серебром боков.
Там можно встретить легендарных асов –
прославленных подводников-стрелков.
Вперёд! Вперёд! В лицо удачи ветер
упруго дует, бред тоски круша,
жизнь справедлива всё-таки на свете,
а справедлива – значит, хороша.
СКОРО САД ОПУСТЕЕТ
Скоро сад опустеет, листвою забьются канавы,
осень тихо крадётся к природе, к душе и судьбе.
Скромность ценим весьма, только жаждем признанья и славы,
правда, в этом признаться стесняемся даже себе.
Бабье лето прошло, все туманы легли на отроги
Крымских гор и сползают, бывает, к подножьям подчас;
если я хроникёр, то, пожалуй, не очень-то строгий,
потому что всегда южный климат капризен у нас.
И уже мы с тобой от поэзии тянемся к прозе,
и забот полон рот, и успеть надо, в общем, везде.
Как Саади сказал: соловей не тоскует о розе,
если есть у него соловьята в укромном гнезде.
Дружно ласточки вдруг без хлопот собрались, улетели,
есть у них и вожак свой, и лоцман, не нам ли укор,
ведь, подумайте сами, а нами командуют те ли,
если что ни вождишка, то лгун, или плут, или вор.
И уже, слышал я, журавли собираются в стаи,
и уже, вижу я, всё грустнее становится сад,
скоро он опустеет, не сможешь, пожалуй, до ста и
сосчитать, как начнётся в саду и в судьбе листопад…
Э П И С Т О Л А
О.И.
Холодрыга такая, что душу озябшую жалко,
ни теплинки, поди, не осталось на тусклой земле,
как боксёры часами гоняют себя на скакалках,
так же крыльями чайки всё машут и машут во мгле.
В море сером бегут, обезумев, отары барашков,
волны грохают в мол, весь он льдом покрывается, и
этой крымской земле лейбл вполне подойдёт – ?Made in Russia? -
дуют ветры с Тамани, тоску поселяя в крови.
Тамариски у моря стоят, как хрустальные, ибо
все в сосульках от брызг, я лизнул одну – веришь, горька,
ты вчера позвонила, сказала, что любишь. Спасибо!
я и раньше-то знал, что теплеет в груди от звонка.
Я пишу эти строки тебе вместо писем, я помню
тот сентябрь, тот перрон, как я брёл по обочине дня…
Все отроги в снегу, все ущелья, и всё же легко мне,
потому что ты любишь, ты всё-таки любишь меня…
О ЧЁМ ГРУЩУ?
Уже готовы к выходу суда.
Из труб идёт дымок и пахнет сажей.
Тебя влечёт, – наверно, кто-то скажет, –
романтика рыбацкого труда.
Да, мне приятен воздух сейнеров,
в рассвете белом голубые птицы,
спокойные обветренные лица,
готовящихся в море рыбаков.
Где б ни ходил, приду я на причал –
к истокам светлым гриновских историй.
Я с детских лет неравнодушен к морю.
Я равнодушных к морю не встречал…
Уйдут суда, держа походный строй,
за маяком их встретит ветер свежий,
всё вдаль и вдаль от крымских побережий,
и чайки замелькают за кормой…
О чём грущу?
Ответит ли вода,
за что случайно зацепился бредень?
Наверно, каждый в детстве морем бредил,
а детство не уходит без следа.
И потому, свернув порой с дороги,
стараюсь привести сюда друзей.
Здесь даже боль невзятых рубежей
как будто затихает понемногу.
ЛУНА - 3
Луна блестит, как темя Ильича.
Ещё денек на юге нами прожит.
У пляжа к вечеру колышется моча,
но за ночь отфильтруется, быть может.
Проходит всё. У моря свой закон.
Пойдём-ка в бар, где примем граммов 300,
там Юрий Дранга рвёт аккордеон,
чтоб что-нибудь урвать у пародистов.
Шумит айлант. Нацелен кипарис
в созвездия.… Но я сейчас о личном:
люблю я рок-н-ролл, мне даже твист
стал скучным и как-будто архаичным.
Блестит луна, как темя Ильича,
такой бы образ раньше вышел боком:
смели Страну Советов сгоряча,
поддавшись пустобрёхам недалёким.
И вот имеем то теперь, что есть,
и этот бзик у власти не последний,
как внучка бы моя сказала: жесть!..
и показала б хамски палец средний…
ЗА ОКНОМ
За окном горят вечерние огни.
Возраст душеньке весёлой – не указ.
Ну, попробуй-ка, подкову разогни,
как судьбину разгибал свою не раз!
Нет, не сладишь. Нынче силушка не та,
позабудь о прежних подвигах, – герой!
Окна гаснут, наступает темнота,
даже звёзды тихо меркнут над горой.
На массандровской гряде повис туман,
алыча цветёт у самого крыльца,
эта жизнь в конце похожа на обман,
потому что не такого ждал конца!..
НЕ ЛЮБЛЮ!
Верлибр горбатый, как верблюд
в Сахаре слов.…Хоть плачь, хоть смейся!
Он неприличен, словно блуд,
в добропорядочном семействе
поэзии славянской, да,
в напевности – он хуже соды,
но вот в чём главная беда:
он моден, а куда от моды?
Верблюд корявый, как верлибр,
полезен, а верлибр (тут глуше!),
как бесполезный наш калибр
снарядов для трофейных пушек.
Он к нам прилип, словно простуда,
моллюском подлым к кораблю:
я почитаю ход верблюда –
верлибра сбои не люблю.
НОЧНЫЕ ФОНАРИ
Ночные фонари среди платанов
ночных фантазий источают яд.
У ?Ореанды? местные путаны
призывно сигаретками дымят.
Журчит речушка под мостом ажурным,
не нажурчавшись в продолженье дня,
полночный бомж заглядывает в урны,
пакетами с бутылками звеня.
Нюансы эти – достиженье строя
теперешнего, повседневный быт,
а прежний строй разрушен, словно Троя,
но и, как Троя, нами не забыт.
Среди платанов фонари ночные
кому-то полюбилось ночью бить.
В стихах моих метафоры сочны, и
немножко пародийны, может быть.
Что из того, мне их надиктовала
вся эта ночь, за невоспетость мстя,
где море налетает грозным шквалом
и затихает, еле шелестя…
ОЩУЩЕНЬЕ ТЕБЯ
Куда ни поеду, куда, второпях, ни пойду
тебя ощущаю, как чувствовал раньше беду,
как раньше предчувствовал счастье, как верил и ждал,
тебя ощущаю, куда бы ни шёл, ни бежал.
О чём я? Бог весть! Улетают скворцы и стрижи.
Что будет? Не знаю. Ты знаешь? Тогда расскажи,
куда мне деваться с моим ощущеньем тебя?
А листья кружатся, уже ни о чём не скорбя.
И в этом круженьи, мне мнится, мерцает ответ,
которого даже ещё в подсознании нет.
Но листья кружатся, стрижи улетают, скворцы.
Что было? Не помню. Походы, музеи, дворцы,
и в том мельтешеньи, и в том завихрении дней
остались вопросы, ответы, обрывки идей.
Что есть? Ощущенье. Моё ощущенье тебя
и листья, и птицы, и мягкий канун октября,
и некуда деться. Куда, второпях, ни пойду
тебя ощущаю, как чувствовал раньше беду,
как раньше предчувствовал счастье, как верил и ждал,
тебя ощущаю, куда бы ни шёл, ни бежал…
А там, далеко, где за мысом сгущается мгла,
где зорька вечерняя мгле помешать не смогла,
звезда засияла, Венера, наверно, бог весть,
и это знаменье хорошее, кажется, есть…
МОНОЛОГ ПОЭТА ФЛОРИСТА
/ПАРОДИЯ/
Пинал мячи зелёные софоры…
В . Митрохин
Пусть яблоко раздора – у Париса,
а яблоко познаний – ну, не смех!
Я рвал серёжки в марте с кипариса,
а с алычи я палкой сбил орех.
Инжир дарил кедровые мне шишки,
хурмой дразнил на ветках краснотал.
Я выиграл единожды в картишки,
а сколько проиграл,– и не считал!
Люблю сорвать кизил в апреле с дуба,
люблю айву сбить с ивы над рекой,
а пить, так пить – до полного отруба,
коль закусь на деревьях – под рукой.
Я есть поэт де-факто и де-юре,
я не ботаник, я не полиглот.
И тем, что те мячи – плоды маклюры,
меня Егиазаров подъебнёт.
Таял снег в предгорьях Ялты,
цвёл кизил, искрился смех,
юмором своим пленял ты
в этот вечер тёплый всех.
И никто представить даже
ну не мог, - здесь нет вины,-
что ждала тебя на пляже
мина ржавая с войны.
Той взрывной волной контужен,
до сих пор всё маюсь я:
неужели был не нужен
ты в анналах бытия?
Искривлённой вбок антенны
тень ложилась на кусты,
где не добежали – те мы! –
шаг, чтоб эхом стать, как ты…
Сколько лет прошелестело,
проскрипело в тьме пустой,
но безжизненное тело
всё лежит на гальке той…
СЛЕПАЯ УДАЧА
Ты умный, не верящий в небыль,
в судьбу и слепую удачу.
Ты веришь в добротную мебель,
квартиру, машину и дачу.
Зачем же с тобою мне скучно?
Ответь, что со мной происходит?
На небе, как пастбище, тучном,
овечкою облачко бродит.
И вот добрело до Ай-Петри,
и смотрит на след теплохода,
а ты говоришь: – Это ветры, –
бросаешь небрежно: – Природа!..
Нет, всё-таки в чём-то не прав ты,
быть может, не прав и я тоже –
обыденность кажется правдой,
но быть она правдой не может.
Не может. И всё тут.
Как свечи
не вспыхнут вдруг светом астральным.
Мне ближе философов речи,
что правда инди-
видуальна.
Всей жизни самой – я уверен! –
Не хватит, её постигая…
Волна набегает на берег,
за ней возникает другая.
И то, что казалось игрою,
все рифмы мои, все задачи,
моей оказалось судьбою,
слепою моею удачей…
Смотри, затихает волненье
в заливе.
И облако тает.
И яхт белоснежных паренье
зеркальная гладь повторяет.
Мне странно: с тобою мы родом
отсюда.
Но кто нам колдует?
Ведь запах полыни и йода
тебя, как меня, не волнует.
А тот, напевающий гаммы,
щегол в неухоженном парке?
В строке, как в куске голограммы, –
весь мир мой –
объёмный! –
и яркий!
А как возникает влюблённость?
За что ревновать Галатею?
Я даже цикад многозвонность,
хоть бьюсь, объяснить не умею.
Зато, – где рождается небыль? –
отвечу: вон там, на просторе,
где море сливается с небом,
а небо сливается с морем…
ВЕТКА СЛИВЫ
Л.И.
Сливовая ветка тянется к окну,
то карниз потрогает, то заденет ставню,
если я, задумавшись, в памяти копну,
нас под этой сливою тут же и представлю.
Сколько здесь нашёптано самых нежных слов,
есть и фотография, догадались сняться;
приходил под утро я, засыпал без снов,
а теперь дни юные снятся, снятся, снятся.
А теперь, случается, глаз и не сомкну,
не берёт снотворное, просто трата денег;
сливовая ветка тянется к окну,
ставню то потрогает, то карниз заденет.
Здесь, под этой сливою, на хмельной траве,
таяли и таяли глаз влюблённых льдинки…
Ласточки апрельские вьются в синеве,
словно в чае вечности шустрые чаинки.
И, к ниспровергателю мировых основ,
время, пусть и временно, сохраняет милость:
приходил под утро я, засыпал без снов,
только вдруг покажется – это всё мне снилось…
КУЗНЕЦКОЕ
Людмиле Константиновне и Васильичу
На Тарханкуте дождь четвёртый день.
И, скрашивая наши огорченья,
махровая апрельская сирень
промыта струями до умопомраченья.
Она пылает, что ацетилен,
то мельхиором, то, как неба просинь,
негаданный наш вынужденный плен
в селе Кузнецком стойко переносим.
Дождь за дождём! Какой-то анекдот!
Простуженно орут к рассвету пивни
Кто в нашей шкуре побыл, знает тот,
как ночь не спать, прислушиваясь к ливню.
В глазах друзей, – ох, доля нелегка! –
нет-нет, да и тоски замечу тень я.
Соседка нам парного молока
с утра приносит в виде утешенья.
Васильич точит на бычков крючки,
колдует с леской, что-то там бормочет,
редиски свежевырванной пучки
настырный дождик в огороде мочит.
Зовёт хозяйка оценить стряпню.
Меж ливнями, в посадке, после чая,
вдруг, присмотревшись пристально ко пню,
мы вешенок семейство различаем.
Грибы в апреле! Вот те и сюрприз!
Посадка хилая ведь далеко не лес-то.
На пятый день уносит тучи бриз,
крепчающий к полудню до зюйд-веста.
И на грунтовке гиблой, как болото,
на мокрой и разбитой колее
?жигуль? буксует до седьмого пота
и рвётся к Донузлаву, как Пеле!
Там, по молве, уже кефальи стаи
гуляют в створе, заходя на риф.
Пусть наши души вовсе не из стали,
но Донузлав магнитом тянет их.
Там рай рыбацкий! Там дельфиньи спины
мелькают между волн у берегов,
там лобанов преследуют дельфины
и загоняют в сети рыбаков.
А то промчится стая пиленгасов,
сверкая в пене серебром боков.
Там можно встретить легендарных асов –
прославленных подводников-стрелков.
Вперёд! Вперёд! В лицо удачи ветер
упруго дует, бред тоски круша,
жизнь справедлива всё-таки на свете,
а справедлива – значит, хороша.
СКОРО САД ОПУСТЕЕТ
Скоро сад опустеет, листвою забьются канавы,
осень тихо крадётся к природе, к душе и судьбе.
Скромность ценим весьма, только жаждем признанья и славы,
правда, в этом признаться стесняемся даже себе.
Бабье лето прошло, все туманы легли на отроги
Крымских гор и сползают, бывает, к подножьям подчас;
если я хроникёр, то, пожалуй, не очень-то строгий,
потому что всегда южный климат капризен у нас.
И уже мы с тобой от поэзии тянемся к прозе,
и забот полон рот, и успеть надо, в общем, везде.
Как Саади сказал: соловей не тоскует о розе,
если есть у него соловьята в укромном гнезде.
Дружно ласточки вдруг без хлопот собрались, улетели,
есть у них и вожак свой, и лоцман, не нам ли укор,
ведь, подумайте сами, а нами командуют те ли,
если что ни вождишка, то лгун, или плут, или вор.
И уже, слышал я, журавли собираются в стаи,
и уже, вижу я, всё грустнее становится сад,
скоро он опустеет, не сможешь, пожалуй, до ста и
сосчитать, как начнётся в саду и в судьбе листопад…
Э П И С Т О Л А
О.И.
Холодрыга такая, что душу озябшую жалко,
ни теплинки, поди, не осталось на тусклой земле,
как боксёры часами гоняют себя на скакалках,
так же крыльями чайки всё машут и машут во мгле.
В море сером бегут, обезумев, отары барашков,
волны грохают в мол, весь он льдом покрывается, и
этой крымской земле лейбл вполне подойдёт – ?Made in Russia? -
дуют ветры с Тамани, тоску поселяя в крови.
Тамариски у моря стоят, как хрустальные, ибо
все в сосульках от брызг, я лизнул одну – веришь, горька,
ты вчера позвонила, сказала, что любишь. Спасибо!
я и раньше-то знал, что теплеет в груди от звонка.
Я пишу эти строки тебе вместо писем, я помню
тот сентябрь, тот перрон, как я брёл по обочине дня…
Все отроги в снегу, все ущелья, и всё же легко мне,
потому что ты любишь, ты всё-таки любишь меня…
О ЧЁМ ГРУЩУ?
Уже готовы к выходу суда.
Из труб идёт дымок и пахнет сажей.
Тебя влечёт, – наверно, кто-то скажет, –
романтика рыбацкого труда.
Да, мне приятен воздух сейнеров,
в рассвете белом голубые птицы,
спокойные обветренные лица,
готовящихся в море рыбаков.
Где б ни ходил, приду я на причал –
к истокам светлым гриновских историй.
Я с детских лет неравнодушен к морю.
Я равнодушных к морю не встречал…
Уйдут суда, держа походный строй,
за маяком их встретит ветер свежий,
всё вдаль и вдаль от крымских побережий,
и чайки замелькают за кормой…
О чём грущу?
Ответит ли вода,
за что случайно зацепился бредень?
Наверно, каждый в детстве морем бредил,
а детство не уходит без следа.
И потому, свернув порой с дороги,
стараюсь привести сюда друзей.
Здесь даже боль невзятых рубежей
как будто затихает понемногу.
ЛУНА - 3
Луна блестит, как темя Ильича.
Ещё денек на юге нами прожит.
У пляжа к вечеру колышется моча,
но за ночь отфильтруется, быть может.
Проходит всё. У моря свой закон.
Пойдём-ка в бар, где примем граммов 300,
там Юрий Дранга рвёт аккордеон,
чтоб что-нибудь урвать у пародистов.
Шумит айлант. Нацелен кипарис
в созвездия.… Но я сейчас о личном:
люблю я рок-н-ролл, мне даже твист
стал скучным и как-будто архаичным.
Блестит луна, как темя Ильича,
такой бы образ раньше вышел боком:
смели Страну Советов сгоряча,
поддавшись пустобрёхам недалёким.
И вот имеем то теперь, что есть,
и этот бзик у власти не последний,
как внучка бы моя сказала: жесть!..
и показала б хамски палец средний…
ЗА ОКНОМ
За окном горят вечерние огни.
Возраст душеньке весёлой – не указ.
Ну, попробуй-ка, подкову разогни,
как судьбину разгибал свою не раз!
Нет, не сладишь. Нынче силушка не та,
позабудь о прежних подвигах, – герой!
Окна гаснут, наступает темнота,
даже звёзды тихо меркнут над горой.
На массандровской гряде повис туман,
алыча цветёт у самого крыльца,
эта жизнь в конце похожа на обман,
потому что не такого ждал конца!..
НЕ ЛЮБЛЮ!
Верлибр горбатый, как верблюд
в Сахаре слов.…Хоть плачь, хоть смейся!
Он неприличен, словно блуд,
в добропорядочном семействе
поэзии славянской, да,
в напевности – он хуже соды,
но вот в чём главная беда:
он моден, а куда от моды?
Верблюд корявый, как верлибр,
полезен, а верлибр (тут глуше!),
как бесполезный наш калибр
снарядов для трофейных пушек.
Он к нам прилип, словно простуда,
моллюском подлым к кораблю:
я почитаю ход верблюда –
верлибра сбои не люблю.
НОЧНЫЕ ФОНАРИ
Ночные фонари среди платанов
ночных фантазий источают яд.
У ?Ореанды? местные путаны
призывно сигаретками дымят.
Журчит речушка под мостом ажурным,
не нажурчавшись в продолженье дня,
полночный бомж заглядывает в урны,
пакетами с бутылками звеня.
Нюансы эти – достиженье строя
теперешнего, повседневный быт,
а прежний строй разрушен, словно Троя,
но и, как Троя, нами не забыт.
Среди платанов фонари ночные
кому-то полюбилось ночью бить.
В стихах моих метафоры сочны, и
немножко пародийны, может быть.
Что из того, мне их надиктовала
вся эта ночь, за невоспетость мстя,
где море налетает грозным шквалом
и затихает, еле шелестя…
ОЩУЩЕНЬЕ ТЕБЯ
Куда ни поеду, куда, второпях, ни пойду
тебя ощущаю, как чувствовал раньше беду,
как раньше предчувствовал счастье, как верил и ждал,
тебя ощущаю, куда бы ни шёл, ни бежал.
О чём я? Бог весть! Улетают скворцы и стрижи.
Что будет? Не знаю. Ты знаешь? Тогда расскажи,
куда мне деваться с моим ощущеньем тебя?
А листья кружатся, уже ни о чём не скорбя.
И в этом круженьи, мне мнится, мерцает ответ,
которого даже ещё в подсознании нет.
Но листья кружатся, стрижи улетают, скворцы.
Что было? Не помню. Походы, музеи, дворцы,
и в том мельтешеньи, и в том завихрении дней
остались вопросы, ответы, обрывки идей.
Что есть? Ощущенье. Моё ощущенье тебя
и листья, и птицы, и мягкий канун октября,
и некуда деться. Куда, второпях, ни пойду
тебя ощущаю, как чувствовал раньше беду,
как раньше предчувствовал счастье, как верил и ждал,
тебя ощущаю, куда бы ни шёл, ни бежал…
А там, далеко, где за мысом сгущается мгла,
где зорька вечерняя мгле помешать не смогла,
звезда засияла, Венера, наверно, бог весть,
и это знаменье хорошее, кажется, есть…
МОНОЛОГ ПОЭТА ФЛОРИСТА
/ПАРОДИЯ/
Пинал мячи зелёные софоры…
В . Митрохин
Пусть яблоко раздора – у Париса,
а яблоко познаний – ну, не смех!
Я рвал серёжки в марте с кипариса,
а с алычи я палкой сбил орех.
Инжир дарил кедровые мне шишки,
хурмой дразнил на ветках краснотал.
Я выиграл единожды в картишки,
а сколько проиграл,– и не считал!
Люблю сорвать кизил в апреле с дуба,
люблю айву сбить с ивы над рекой,
а пить, так пить – до полного отруба,
коль закусь на деревьях – под рукой.
Я есть поэт де-факто и де-юре,
я не ботаник, я не полиглот.
И тем, что те мячи – плоды маклюры,
меня Егиазаров подъебнёт.
Метки:
